Сын был растерян - талантливый инженер-ученый, не имея при себе даже диплома, он не видел выхода. Нина Теймуразовна, тоже без документов, обратилась на завод, рассказала, что она биолог, кандидат наук, но, понимая, что без документов ее на работу не возьмут, попросила самую простую и трудную работу - мыть стеклянные сосуды для лаборатории в ночную смену. Ее взяли. Так она работала много лет, добилась доверия и уважения, стала во главе цеха. Сын работал и заочно учился - она его заставила, внушая мысль, что он, отец троих детей, оставшихся с матерью в Москве, должен как мужчина нести за них ответственность и помогать в будущем.
Женой сына была, как я уже говорила, внучка A.M. Горького, Марфа Пешкова. У них с Серго Берией, который теперь носил фамилию матери Гегечкори, были две дочери и маленький сын, родившийся, когда отец находился в тюрьме. Нина Теймуразовна мне много рассказывала о Марфе, о том, как они с сыном просили прислать посылку с теплой одеждой, и та прислала какие-то фуфайки, о том, как Марфа однажды приехала повидаться в Сибирь - у них была одна кровать, предложили ее Марфе, и гостья без смущения пользовалась ею, когда все спали на полу, и еще много мелочей, характеризующих всех трех действующих лиц.
Все вместе тогда решили, что Марфа должна быть свободной и строить свою личную жизнь, не связывая себя больше с мужем. Но дети, которым Марфа к этому времени дала фамилию Пешковы, будут приезжать к отцу и бабушке. Так и произошло. Серго и Марфа разошлись. Дети приезжали в Сибирь часто, отец и бабушка следили за их учебой, старались хоть издалека влиять на них, мать хорошо воспитать детей не смогла бы. Отец очень волновался за будущее детей; их ждала непростая жизнь.
О многом рассказывала Нина Теймуразовна в тот день. Становилась все более взволнованной и суетливой: то вскочила вытирать пол - потекла вода из холодильника, то теребила белый платок, которым по-русски была повязана голова. Долгой и трудной оказалась ее жизнь. С горькой болью она сказала: «Всю жизнь я жила не для себя; то я должна была жить так, как это надо было мужу, потом я поставила целью вытянуть сына. Он снова стал доктором наук, серьезным ученым, но я ему надоела, это понятно, я всегда рядом и не могу не надоесть». Она говорила нервно, с надрывом. Я старалась понять ее.
По ходу рассказа-монолога напомнила о своей тете, которая до 1937 года была ее подругой, о том, что она и ее муж преждевременно скончались, не выдержав тяжелых потрясений. Ответ был: «Но они же не сидели». Стало понятно, что передо мной не просто издерганная жизнью женщина, но человек с больной нервной системой.
Потом Нина Теймуразовна перешла к тому делу, ради которого она приехала в Москву. Это была проблема, связанная с ее внуком, жившим с ними в Киеве, и отец в будущем собирался взять его на работу на завод, где работал сам. Вопрос был несложный, и я тут же позвонила Марфе, которую хорошо знала, и мы вместе приняли решение.
Нина Теймуразовна нервничала все время, суетливо двигаясь, и вдруг она как бы решилась на что-то важное, повела меня в комнату, где стоял сундук внучки. Оказалось, что, приводя дом в порядок, нашла бумаги о болезненно-неуравновешенной психике сына Горького Максима, отца Марфы, некоторые диагнозы, касающиеся самого писателя, и для нее это стало потрясением, появился страх за внуков.
Пришло время мне уходить. На улице был сильный дождь. Позвонила домой дочери, чтобы она взяла такси и заехала за мной, назвала ей адрес и номер квартиры. Когда раздался звонок в дверь, Нина Теймуразовна стремительно убежала из прихожей: «Не надо, чтобы она меня видела, не надо».
Больше мы с ней не встречалась. Жила она с сыном и внуком в Киеве и в 90-е годы умерла. Ее сын Серго Гегечкори стал генеральным директором крупнейшего конструкторского объединения в Украине.
Июль 1994 года. Вышла книга Серго Берии. Стасик, мой сын, хочет заняться ее изданием в Америке. Зашли ко мне. Я не видела Серго больше сорока лет. Лицом он похож на свою бабушку Дарико. Теплый, добрый взгляд, спокойный, мягкий голос.
Вспоминал наше детство. Оказывается, я читала ему вслух книги, когда ему самому было лень это делать. Я была лет шести, на четыре года младше его. Так вот почему его отец называл меня «профессор».
Говорил о Системе. Четко анализировал политические ситуации. Точно и трезво давал характеристики государственным деятелям. Светлый ум, ясная голова, доброе сердце.
Глаза его увлажнились, когда он вспомнил Нину Теймуразовну (ее письмо я дала ему прочесть), и еще раз, когда он говорил с озабоченностью о судьбе Светланы Аллилуевой. Потеплел взгляд, когда моя сестра обратилась к нему по-грузински «батоно Серго».
От него исходило удивительное тепло.
Не было у меня никаких мыслей о судьбах родных, переживаний о его отце - ни обиды, ни боли, только волнение и тепло. Бедные мы все, бедные...
В следующие годы Серго по приезде из Киева заходил ко мне. В 2000 году он скончался.
Не знаю, до какой степени и на каких уровнях можно было в 30-е годы использовать государственную власть в личных интересах, но, думаю, что уже тогда формировались основы для коррупции, которая стала главенствующей силой в 60-80-е годы во всей стране и на всех этапах власти. Мои детские глаза и сердце тогда впитывали внешние впечатления только эмоционально. Но прошли годы, оборачиваясь назад, окунаясь в эти впечатления, оценивая факты, поступки и взаимоотношения, можно сделать выводы об интересах и нравственных позициях окружавших меня людей. О том, как они менялись. И порой, кажется, что во всей этой эволюции присутствует четко продуманный смысл.
Не было в нашей семье ни с материнской стороны, ни с отцовской плавного перехода от прошлого к новому. Память как будто специально исчезла, одним махом обрывались нити, узы, связывающие с прошлым, точно как в коммунистическом гимне: «Весь мир насилья мы разрушим / До основанья, а затем / Мы наш, мы новый мир построим, / Кто был ничем, тот станет всем».
О телавских предках узнала, уже будучи взрослой, интересуясь своим прошлым. Родственники мне подарили фотографию моего телавского деда из старого семейного бархатного с застежкой альбома, оставшегося в телавском доме, сделали копии фотографий отцовской семьи: молодая женщина, моя бабушка, в широкополой черной соломенной шляпе, с миндалевидными глазами, стройная, в полосатой блузке и длинной юбке; моложавый элегантный мужчина с бородой - это дедушка, в серой тройке, в шляпе; между ними трое детей школьного возраста; десяти-двенадцати лет, - девочка ближе к одному из братьев, оба с живыми глазами, - это моя тетя и мой отец, несколько поодаль их старший брат.
У тети Нины, у которой жила в Ереване с десяти лет, была только одна вещественная память о доме детства - черный шелковый шарф ее матери, ни фотографии, ни писем, ни вещей. Новая жизнь начиналась с нуля. Этот шарф положила к ней, когда ее хоронили.
Она никогда не рассказывала мне о своем детстве, хотя помню ее довольно часто задумчивой, вероятно, что-то вспоминающей; правда уже прошел 1937 год, принесший с собой новое горе и тяжкие испытания. В Ереване тетя была вынуждена вести замкнутый образ жизни, дядя просил ее не работать, хотя в Тбилиси она, экономист и филолог по образованию, всегда работала. Но эта замкнутость полностью возмещалась глубокой любовью и дружбой с мужем. Она все подчинила его интересам, комфорту и спокойствию.
В семье сохранялись, благодаря ей, патриархальные традиции, крахмально белые скатерти, такие же салфетки, кольца к ним, подставки для вилок, ножей, много постельного белья - все отутюженное, сияющее белизной. Сама аккуратная, всегда на каблуках, подтянутая, с женским носовым платочком с кружевом. В дни, когда снимали дядю с работы, она внешне сохраняла обычный порядок жизни
Поддерживались и традиции кахетинского стола. Деликатесов в доме не было, но еда зависела от времени года. Осенью - вареный цыпленок с отжатым соком стебля незрелого винограда, на Новый год - индейка, зажаренная целиком, а рядом жаренные крупными кусками картошка и яблоки. Зимой - рисовая каша, сваренная вместе с курицей (шилаплав), осенью - зеленая фасоль с обжаренными кусочками курицы, залитые мацони с корицей и сахарным песком, красная фасоль (лобио) - зимой, тогда же маринованная в домашних условиях рыба, маринованные свиные ножки и прочие лакомства. И, конечно, к Новому году варили гозинаки - грецкие орехи, мелко нарезанные, кипели в горячем меде до какого-то момента, потом густая масса раскладывалась на мокрой пергаментной бумаге на деревянном кухонном столе и нарезалась ромбовидными четырехугольными кусочками.
