Что же это такое? Неужели теперь мы все утеряли прекрасные традиции, которые так связывают поколение с поколением? Ведь тоскуешь по утерянной патриархальной основательности, постоянству, по утерянному Дому с традициями и устоями. Я тоже уже, кажется, не могу это все восстановить при всем моем желании. Может, даст Бог, мои дети или внуки смогут.
Эти строки я писала в ноябре 1991 года. Что-то случилось не только с людьми, но и с целыми поколениями. Жизнь человека потеряла ценность. Льется кровь в Карабахе, Осетии, Югославии. Забыты патриархальность, доброта и любовь, страшно за качающийся над пропастью мир - мир, в котором ты ни в чем не уверен, ни за что не можешь поручиться. (Сейчас, в 2003 году, когда я делаю последние исправления для нового издания, девятый год идет затяжная, уже вторая, война в Чечне.)
Может быть, поэтому поездка в Америку в 1991 году (за десять лет до 11 сентября 2001 года, когда покачнулась стабильность и этой страны) вдруг вернула мне равновесие - все происходило, как на другой планете. Там, казалось, спокойно.
Летом 1992 года началась война в Грузии. Писать перестала, невозможно даже думать о книге. Вернулась к ней только в январе 1993 года.
Медленно движется моя работа после перерыва: первые тридцать страниц я написала за «один присест», а потом переделывала, перечитывала, копалась в мелочах. Время шло. Давно был сделан подробный план книги, могла хоть начерно все высказать, ну пусть не все, но основное. Однако события реальной жизни вокруг менялись ежедневно, иногда ежечасно. И на этом фоне трудно было погружаться в воспоминания. Приходилось осмысливать настоящее.
Перечислить все волновавшее меня в этот период не получится - так много исторических событий происходило вокруг. Страна наша, привычный СССР, рушилась на глазах, потом, казалось, какая-то форма для остановки процесса была найдена. Содружество независимых государств. Если этот плот продержался бы в океане надвигающегося хаоса, то, я уверена, к берегу стабильности мы доплыли бы легче. Но бурлит Карабах, спровоцированный многолетними унижениями, а позже и циничным равнодушием. Во что это выльется дальше? Еще четыре года назад я не верила, что война там реальна. Думаю о бедных людях постоянно. Написала «бедных», и самой стало стыдно. Нет, мужественные герои от мала до велика. Какую внутреннюю силу надо иметь, чтоб добиваться и отстаивать справедливость, находясь в безнадежном меньшинстве. Боюсь думать о трагическом исходе и не допускаю его.
Армения, моя дорогая Родина. Зажатая в тиски, ты твердо стоишь в напряжении уже четыре года! В памяти возникают волнующие и удивительно точные стихи О. Мандельштама:
Закутав рот, как влажную розу,
Держа в руках осьмигранные соты,
Все утро дней на окраине мира
Ты простояла, глотая слезы.
И отвернулась со стыдом и скорбью
От городов бородатых востока,
И вот лежишь на москательном ложе,
И с тебя снимают посмертную маску.
Начался смертельный бой в Тбилиси. Там моя сестра. Телефонная связь прервана. По сообщениям радио, бой тяжелой артиллерией ведется на проспекте Руставели в самом центре. Горят и рушатся дома. Это наш район. Только наша улица на горе, тремя кварталами ниже.
Что происходит с людьми? В Югославии почти разбит прекрасный Дубровник. В Тбилиси тоже рушат город. Что это? Победа любой ценой, но чья и ради чего? Видно, такое глупое, жестокое время. И рыдает сердце. И невозможно успокоить тоску, ноющей болью пронизывающую меня. Армения. Грузия. Как, оказывается, точно понятие «дочерняя любовь».
Началась война Грузии с Абхазией, ко мне приехал младший сын моей сестры. В Тбилиси объявлена мобилизация. В Армении холод и голод. Азербайджанские террористы взорвали последнюю ниточку тепла - газопровод через Грузию. Писать не могу.
Но надо закончить, и вот снова села за стол.
Возвращаюсь в 30-е годы. Те, кого знали мои родные, а через них и я, - все перенесли трагедию потери близких. Но тогда об этом никто не говорил. Вероятно, из-за осторожности, так как обсуждать подобные темы было опасно. Но существовала еще одна причина табу этой темы: ни мама, ни тетя, люди совершенно противоположных характеров, да и я тоже, не говорили о том, о чем даже вспоминать было трагически больно.
Все мы жили в 30-40-е годы в Тбилиси небогато. Хлеб, масло, сыр - утром. В меню простокваша, свежие овощи, яйца, суп с картофелем, макароны, каша, курица, котлеты, мясо от супа, оладьи с яблоками. Было одно нарядное «выходное» платье, школьная форма, домашнее платье, пальто, одни туфли. Игрушек особенно не помню. Карандаши, краски, альбом для рисования, альбом-гербарий и книги, любимые и менее любимые, знакомые, незнакомые, игры во дворе со сверстниками, игры-шарады, «море волнуется» - это в дни рождения, в домашние праздники, мечты - в игре во взрослых самих себя. День проходил в занятиях в школе, уроках музыки и выполнении школьных заданий. Перед войной готовилась еда на керосинке - газа еще не было, тем более не было электроплит. Мы с Лелей ходили в ближайшую лавку-подвальчик, где продавался разливной керосин, покупали одну-две бутылки. Радость приносило общение, помню прекрасный Театр юного зрителя, оперный театр, видела в Тбилиси балет «Эсмеральда» ребенком семи лет, Помню, плакала, когда Эсмеральда погибла, не сумев оправдать себя, так как все время молчала, а я переживала, что в балете не говорят.
После 1937 года у мамы долго жила портниха Шура. Ее муж, немецкий подданный, в двадцать четыре часа перед войной был вынужден уехать из страны. Мы знали Шуру по Батуми. Она оставалась одна, приехала в Тбилиси к маме. Мама ее пожалела, и Шура осталась жить на веранде. Сама она была из Архангельска. Шура ходила шить в обеспеченные семьи, к вечеру возвращалась, все собиралась сшить что-нибудь в благодарность маме и моей маленькой сестренке, но так и не собралась и жила у нас до конца своей жизни, как в гостях.
Некоторое время обитал у мамы ее дядя - младший брат ее матери, неприкаянный добрый пьянчуга Эрастик, потом он ушел жить к другой своей сестре, Тамаре, и кто-то его убил в подъезде на Ленинградской, в доме его детства, во время войны, когда он возвращался, выпивши, домой. Жизнь в городе стала совсем другой.
Вспоминая начало 30-х годов, с уверенностью могу сказать о тех, кто был рядом, что ими не двигала никакая корысть. Не было дорогих вещей, не говоря уже о ценностях. Духовность руководила внутренним миром окружавших меня взрослых. Они себя называли атеистами, но атмосфера веры, которая их окружала в детстве, сформировала в них строгую требовательность к себе и бескорыстную доброту. Лучше такие атеисты, чем некоторые сегодняшние деятели, называющие себя верующими.
Уже в годы Великой Отечественной войны в Тбилиси появилась большая разница между жизнью отдельных «власть имущих» и просто горожан. Особенно это ощущалось после того, как мы приезжали с тетей из Еревана, где, как я говорила, быт для первого секретаря ЦК был скромным. В Тбилиси мы останавливались у мамы, бывали в гостях в семье пред-совмина Грузии Валериана Бакрадзе. Для них был построен дом на улице Барнова, в районе новых партаппаратчиков, в три этажа, на каждом этаже все расставлено одинаково: на третьем - пианино и на втором там же - пианино и так далее. Обед у них в эти трудные для всех годы был изысканным, сытным, с соблюдением правил грузинской кухни. Портниха шила крепдешиновое приданое старшей дочери Тине. Во дворе светилась яркими лампами оранжерея с цитрусами.
Находиться у них было тягостно - в это время мама считала каждую луковицу, а моя бабушка Нина Спиридоновна, пианистка, начала работать в бухгалтерии какой-то столовой, где к мизерной зарплате служащим давали один обед. Она его не ела, несла домой, делила между Лелей, ее дочкой, и моей сестренкой Ниной. Ежемесячно приходила продуктовая посылка от тети из Еревана, немного продуктов выдавали по карточкам.
