Однажды весной 1938 года спешила на урок ритмики, была в одних трусиках. На перекрестке улиц Лермонтовской и Мачабели резко затормозил «роллс-ройс». Берия, сидевший рядом с шофером, как обычно, в пенсне, холодным голосом спросил меня: «Нами, почему ты не в платье? Если у тебя нет платья, пусть мама придет». Машина проехала дальше. Я рассказала маме, она заплакала.
Жизнь шла вроде так же, как и раньше, но совсем иначе. Квартиру у нас не отобрали, так как папу арестовать не успели, и он официально не был репрессирован. Отключили телефон. Все вещи и бумаги папы унесли, чекисты при обыске не оставили даже фотографий.
Позже, в середине 50-х годов, когда при Хрущеве началась реабилитация, маму вызвали к следователю КГБ, он дал справку о реабилитации папы, маме выплатили папино месячное жалованье, небольшую пенсию, и раз в месяц в 70-е годы она могла покупать в спецмагазине продукты. А еще ей показали написанное им письмо в ЦК партии, которое отобрали в ту ночь 30 октября 1937 года и записку. «Кися и Нина, берегите детей», - писал он жене и сестре.
Много позже я узнала, что, снимая с работы моего отца на бюро ЦК партии Грузии, Берия сказал, что партия большевиков ему не доверяет. Что это означало, тогда понимали все, отец решил уйти из жизни сам. Ему было тридцать шесть лет.
Часто вспоминая всех друзей отца, погибших в 1937 году, его самого, моего дядю Гришу, думаю: как, почему, неужели они не видели, что происходит вокруг? Почему отец верил в партию до конца? Почему дядя, продолжавший работать в партии, строил, благоустраивал и верил в будущее?
Как-то уже в 40-х годах, в Ереване дядя и тетя разговаривали за обедом, она сказала: «37-й на плечах тех, кто остался жив». Оба замолчали. Помню, как дядя говорил мне о чудовищной ошибке - обвинении против моего отца, честнейшего человека. Он ездил в Москву узнать о судьбе арестованного в 1937 году своего брата - Серго. Ответа не получил.
Сейчас понимаю, как была задумана акция снятия и ареста моего отца в октябре 1937. Как жестоко и точно.
В конце октября, за несколько дней до снятия папы с работы, дядю Гришу ЦК ВКП(б) направил работать в Армению. Все произошло после того, как только он уехал. С ним в Грузии считались, и вряд ли в его присутствии получилось бы легко убрать ближайшего друга, брата его жены, арестовать и расстрелять родного брата.
Их всех убрали, только по-разному. Не стало никого из тех, кого помню. Какой-то необъяснимый гипноз установившегося режима заставлял не сомневаться в «друзьях», с которыми провели несколько лет. Почему-то никому не приходило в голову объяснить происходящее циничным коварством Берии.
Берия довольно скоро уехал работать в Москву - его повысил Сталин за «чистку» партии от вражеских кадров.
Говорят, что жизнь прекрасна и удивительна. Но, наверное, все-таки второго больше, чем первого...
Через пятнадцать лет, когда мы с мужем Алексеем Микояном жили в Кремле и сын Берии Серго и невестка Марфа, внучка Максима Горького, бывали у Микоянов, у меня возникала мысль: «Если я увижу когда-нибудь самого Берию, я должна сказать ему все, что думаю?». Не знаю, что именно я бы сказала, но однажды такой случай почти представился.
Я гуляла с коляской, в которой лежал трехмесячный сын, в Кремле по так называемой Коммунистической улице. Обычно там никто из правительства не появлялся. И вдруг из-за угла, мимо окон парикмахерской, где ныне стоит стеклянный Дворец съездов, стремительной походкой вышел Берия. Он был в пальто, ярком теплом шарфе, окутавшем шею, и то ли в меховой шапке, то ли в шляпе, не помню точно. На глазах блестело знакомое мне с детства, а всей стране - по портретам зловещее пенсне. Пронзительный цепкий взгляд встретился с моими глазами. Он не мог не знать, кто гуляет с ребенком по Коммунистической улице, и, конечно же, тоже узнал меня. Оставалось шагов двадцать-тридцать навстречу друг другу, я подумала: «Наконец-то», если бы был револьвер, я бы, наверное, выстрелила, а тогда, взволнованная, готовилась произнести свою тираду. Вдруг шагов за пять до меня он резко повернулся и пошел обратно.
Через много лет, когда уже умер Сталин, был расстрелян Берия и сослана в Сибирь его семья, я жила с детьми на улице Серафимовича в известном «доме на Набережной», там же, где Светлана Сталина (Аллилуева). По почте мне пришло совершенно неожиданное письмо, приведу его полностью.
"Нами! Более 40 лет я Вас не видела. Естественно, Вам трудно будет понять, кто пишет. Поэтому напоминаю Вам что я мать Серго, с которым Вы дружили в Тбилиси в возрасте 5-6 лет. Зовут меня Нина Теймуразовна.
Приехала из Киева в Москву с тем, чтобы облегчить тяжелое положение мальчика 20 лет - Сережи Пешкова. Пока с ним ничего не случилось, но условия складываются так, что может случиться непоправимая беда, и это надо предотвратить. А мне уже за 70 лет, оторванная от жизни и людей, не знаю, с кем поговорить и посоветоваться.
Вспомнив Вас - разумную девочку даже в возрасте 5-6 лет, мне показалось, что Вы можете выслушать меня, а может быть, и посоветовать, как быть в этом случае. Уверяю, если бы не страх за будущее этого мальчика, я не обратилась бы к Вам, понимая, что это может вызвать у Вас и недоумение. Но такого горя и беспомощности я никогда не переживала, и, я надеюсь, Вы простите моей старости эту бестактность.
Я остановилась у внучки моей на ул. Черняховского, № 8-А, кв. 30 (4 этаж). Нина Сергеевна Пешкова.
Телефон 152-91-76. Нина в отъезде, и я одна в квартире. Разве за хлебом выйду в 10-12 часов. Позвоните мне, можете ли меня увидеть. Если не можете, я в обиде не буду и всегда с доброжелательством буду вспоминать маленькую девочку Нами.
Позвоните, а то в надежде на свидание с Вами я могу тут прождать очень долго, а для меня это очень тяжело.
Родители мальчика - Марфа Максимовна и Серго об этом письме ничего не знают. Пусть это останется между нами, если даже я Вас не увижу.
Желаю Вам долгой жизни, счастья.
25.VII.74.
Если захотите написать - адрес: ул. Черняховского, дом № 8-А, кв. 30. Нине Пешковой для Бубы (Буба - это бабушка. Так она меня зовет)."
Прочитав это письмо, сразу позвонила по указанному телефону. Ответил глухой женский голос с еле заметным грузинским акцентом. Голос из далекого, далекого прошлого - Нины Теймуразовны, жены Берии.
Мы договорились о встрече на тот же день. Поехала по указанному в письме адресу, поднялась на лифте, позвонила в дверь. Неужели я подсознательно думала увидеть Нину Теймуразовну моего детства, которая притягивала своей строгой красотой? Дверь открыла старая женщина маленького роста. Следы красоты? Нет, их не было. Были глаза, блестевшие от волнения, и была моя память о ней. Волновались мы обе. Нина Теймуразовна завела меня в маленькую кухоньку в квартире ее внучки и начала рассказывать о своей жизни после смерти Сталина. Она не знала об аресте мужа. Ее и сына повезли в тюрьму, каждого поместили в одиночку. Нина Теймуразовна не знала, жив ли ее сын, так же, как и он ни о ком ничего не знал. Прошло, кажется, около года. Их выпустили вместе - тут только она узнала, что сын жив. Мать и сына отправили в том, в чем они были, в Сибирь, на поселение, без паспортов, без документов, без права выезда.
Она говорила, волнуясь, горячо, как будто рассказывала о своей жизни в первый раз. Нина Теймуразовна сказала: «Когда нас арестовали в 1953 году, я поняла, что кончилась советская власть». Я спросила: «А в 1937 году вы этого не думали?» Ответа не последовало. Был долгий рассказ, как исповедь. Ей дано было право выбора, где жить - Свердловск или заводской поселок. Она выбрала завод, логично объясняя, что в городе все чужие друг другу, а на заводе рабочие живут более спаянно и больше проявляют человечности. Поселили их в подвальную комнату без вещей. Интуиция ее не подвела - соседи, даже не спросив, кто они, откуда, стали помогать.
