«Это ерунда».

«Какая же я идиотка! Боже! Прости ради бога».

«Да ладно, подумаешь».

«Я им другой сделаю», — сказала Джейн.

«Мне так стыдно!»

«Мэри! Прекрати».

Когда все куски побольше сложили на газету, Тони прошелся по кухне с совком и шваброй. Вивиен и Джейн обняли Мэри, Сэвил был забыт, нормальный ход вещей восстановлен, и компания потихоньку потянулась к камину.

В библиотеке мне порой чудится, что у меня легкая форма деменции. Когда я отрываю глаза от бумаг и смотрю поверх перегородки своего отсека на остальной зал и сидящих в нем молчаливых ученых, мне ничего не стоит вообразить, что я сплю и настоящая реальность находится в страницах под моими руками, что я в Амбаре вместе с друзьями Вивиен, собравшимися отметить ее день рождения и послушать новую поэму Фрэнсиса Бланди. Я как будто бы там. Я и вправду там. Я знаю все, что знали они, — и даже больше, потому что я знаю кое-какие их секреты, и их будущее, и даты их смерти. То, что они так осязаемы и при этом давно мертвы, мучительно. Они волнуют и трогают меня, но сам я не могу до них дотронуться. Длительное историческое исследование — танец с чужаками, которых постепенно начинаешь любить, и на подходе еще два гостя.

Ребенок — его звали Тодд и ему было восемь месяцев от роду — плакал не переставая. Отец, Крис Гейдж, водил его туда-сюда по гостиной. Пятнадцатилетняя Джесс, бебиситтер, наблюдала за ними с дивана. Благодаря второму замужеству матери она обзавелась тремя малолетними братьями и сестрами и считала, что знает, как надо действовать в таких случаях, но из вежливости помалкивала. В комнату вбежала мама Тодда по имени Гарриет; в руках у нее была бутылочка с вязкой розовой жидкостью и пластиковая ложечка. После приглушенных уговоров и суеты вокруг широко разинутого младенческого рта крики только усилились. В тесной гостиной маленького таунхауса на оксфордской Обсерватори-стрит от них закладывало уши. Родители были в отчаянии. Они обожали своего первого ребенка, но вдруг оказалось, что эта любовь может дезориентировать. Сознание, что молоденькая девчонка видит их неопытность и бессилие, вызывало оторопь. Они застыли посреди комнаты, придерживая Тодда с двух сторон, и их лица страдальчески исказились, когда он взял самую высокую на данный момент ноту. На сегодняшний вечер у них был запланирован первый совместный выход после его появления на свет. Очевидно, поторопились.

Наконец Джесс встала и громко, чтобы ее услышали, предложила свои услуги. Тодда передали ей. Тихонько напевая колыбельную — кажется, на французском и без единой запинки, — девушка вышла из комнаты и медленно поднялась по лестнице; затем стала спускаться обратно, остановилась на полпути, снова поднялась и через пять минут вернулась опять, на этот раз с пустыми руками. Плач прекратился. Она уложила Тодда в кроватку.

«На спинку?» — тут же спросили родители.

Через пятнадцать минут Крис и Гарриет уже ехали из города на север. Оба наперебой уверяли друг друга, что опоздают всего на час.

«Так что не гони», — сказала Гарриет.

Они молча оценили перспективу аварии и дальнейших злоключений сироты Тодда. Крису было тридцать лет. Он и ему подобные — это из дневника Вивиен — недавно привлекли внимание социологов тем, что не вписывались ни в одну из стандартных категорий населения и представляли собой новый интересный типаж: неплохо (но не слишком) образованные, не стремятся сделать карьеру, ставят качество жизни выше уровня дохода, часто меняют работу, не имеют официально заверенной высокой квалификации, смотрят артхаусное кино, следят за музыкальными трендами, много путешествуют, приятны в общении, политически неангажированны, голосуют редко, от случая к случаю балуются наркотиками, не копят деньги, с легкостью заводят друзей из самых разных слоев. Крис бросил школу в шестнадцать лет, правдами и неправдами пролез в сельскохозяйственный колледж, а через год бросил и его. В следующие шесть лет он поработал сначала кладовщиком, потом помощником театрального оформителя, потом в муниципальном колл-центре, потом в магазинчике гоночных велосипедов, потом выучился на мужского парикмахера и нанялся в одно из заведений «новой волны» в районе Блумсбери и Фаррингдона — лофтовые светильники, облицовка белой плиткой, дощатые полы, тихая авангардная музыка. Через два года он уволился и оттуда. Он был из тех, кого называют рукастыми, и устроился на работу к приятелю, основавшему фирму по поставкам торгового оборудования. После женитьбы на Гарриет, своей школьной подружке, и переезда с ней в Оксфорд — им подыскали домик родители Гарриет, агенты по продаже недвижимости, — Крис делал и чинил знакомым и незнакомым все подряд, улаживал проблемы, добывал дефицит, плотничал, находил нужных людей и вообще пользовался во всем северном и восточном Оксфорде и Джерико[7] репутацией умельца, на которого можно положиться.

По-прежнему Вивиен: Гарриет шла по жизни более традиционным путем. Диплом Ньюкаслского университета по литературе, недолгая работа в местной газете, потом фриланс в Лондоне и наконец сочинение биографических очерков для разных журналов. Ее ценили скорее за надежность, чем за выдающиеся способности. Все знали, что Фрэнсис Бланди не жалует репортеров. Трое авторов отказались писать о нем для «Вэнити фэйр», и только после этого отчаявшийся редактор обратился к Гарриет. Никто не догадывался, что у поэта сейчас трудная полоса, что он сомневается в своих заслугах перед литературой и, против обыкновения, будет рад понравиться молодой женщине, которая приедет в Амбар с цветами и коробкой конфет.

Она была умна и красива, она здраво рассуждала о его стихах. Потом, прогулявшись с Вивиен по саду, она произвела хорошее впечатление и на нее. В статье Гарриет хозяин Амбара предстал грубоватым гением, чей суровый облик скрывает доброе сердце, и удивительно чутким, мудрым и добродушным мастером, достигшим в своем искусстве заоблачных высей. Поэт остался доволен. Гарриет с Крисом пригласили на ланч, и все прошло благополучно. Но Фрэнсис не мог толком понять этого молодого человека, в речах которого проскальзывала легкая примесь простонародного лондонского акцента, и составить о нем определенное мнение. Он выглядел туповатым, словно в жизни не прочел ни одной книги. Только после того, как Крис починил протекающую крышу Амбара, увеличил скорость входящего интернет-трафика, обновил древний компьютер поэта и познакомил его с отличным физиотерапевтом, готовым ездить в их глушь из Оксфорда, он был принят в ближний круг. Вивиен относилась к Гейджам с неизменной симпатией. Когда Крис проявил интерес к физике, она устроила им совместный ужин с племянником Питером. Позже сблизилась с Гарриет, когда та забеременела. Наконец-то дочь, и внук в перспективе! Гейджи попросили Бланди стать крестными Тодда.

Крис и Гарриет были в Амбаре достаточно своими, чтобы войти без стука. Когда они показались в гостиной, все встали. От джина с тоником к этому времени осталось одно воспоминание. На столике сбились в кучку три пустые бутылки из-под вина. После приветственных объятий — эту пару здесь знали все — Вивиен спросила Гарриет, как там бедняга Тодд. Гарриет ответила, что он находится вне периода активности, все посмеялись и освободили им местечко у камина.

Обсуждалось изменение климата — так это тогда сдержанно называли, — причем уже далеко не впервые. Это был конек Фрэнсиса, и Гарриет тактично убрала из своего очерка его высказывания на больную тему. Кто-то однажды определил его позицию как взвешенный скептицизм, но если ему перечили, он превращался уже в скептика отъявленного. Чужие аргументы в споре воспринимались им как личные оскорбления. Большинство друзей не разделяли его взглядов, и несколько мероприятий было испорчено обменом репликами на повышенных тонах. Теперь, когда эта тема всплыла опять, ему предпочли дать выговориться в расчете на то, что рано или поздно беседу удастся повернуть в другое русло. Мнение поэта, считали присутствующие, вряд ли способно повлиять на судьбу планеты, а злить старину Бланди нет никакого резона. В своих выводах он опирался на прессу — на адвоката, ставшего колумнистом, на австралийского поэта и критика, на бывшего канцлера казначейства.