Создание венка сонетов — задача чрезвычайно сложная. В том варианте, который предпочел Бланди, их пятнадцать. Первая строка каждого из них повторяет последнюю строку предыдущего. Пятнадцатый же сонет, или собственно «корона», должен состоять из первых строк остальных четырнадцати и при этом быть осмысленным. Фрэнсис выбрал двухчастную форму сонета Петрарки — восьмистишие плюс шестистишие. Схема рифмовки была традиционной: АББААББА ВГДВГД. Все просто. Требовалось сочинить длинную поэму — по традиции обращенную к одной чествуемой персоне, — которая развивалась бы естественным образом, не проседая под бременем правил. Бланди считал, что ему это удалось. Об этом говорит торжествующая запись в дневнике за 2014-15, коробка 111. «Факт есть факт. Мои пятнадцать лучше, чем скромные семь Джона Донна».

«Тем утром, — написал он далее, — я взял мой пергамент со стола и поднес к носу. Никакого намека на запах крови или плоти. Только слабое напоминание о лунке чернильницы на испещренной непристойностями школьной парте с откидной крышкой. Приятная увесистая кожа в руках. Не помню, когда я в последний раз был так искренне, простодушно, безоговорочно доволен собой».

То, что «Корону для Вивиен» обсуждают и спустя сто лет, порадовало бы его, но не удивило. Пожалуй, эту радость притушило бы известие, что его поэма, существовавшая в одном экземпляре, утеряна. Насколько мы знаем, ее единственной читательницей была его жена. Сам он, скорее всего, полагал, что рано или поздно случится утечка и поэма будет опубликована — если не при его жизни, то уж после смерти наверняка.

Когда Фрэнсис Бланди был еще жив, критики порой сравнивали его творчество с творчеством Т. С. Элиота. Это довольно поверхностное сравнение основывалось на общем для двух поэтов мотиве, встречающемся, однако, лишь в немногих стихах Бланди, — оплакивании разрыва между интеллектом и чувством, который якобы возник по вине цивилизации и уже не может быть устранен. Но имелись и другие параллели. У обоих было в жизни по Вивиен (пусть это имя и писалось по-разному[3]), и оба вели на первый взгляд комфортное британское существование, маскирующее душевную сумятицу и пренебрежение чужими судьбами. Все, что ты вершил другим во благо, как выяснится — сделано во вред[4]. Обоим выпал жребий, которого любому поэту хотелось бы избежать. Это хорошо выразил один критик, современник Фрэнсиса: рассуждая о популярности литературных биографий, он посетовал на увлечение жизнью героев в ущерб интересу к их трудам. Любовные связи и безденежье поэтов, их пьяные загулы и профессиональная ревность, поиски признания и творческие кризисы поглощают все внимание широкой публики, а сама поэзия остается в стороне.

Вивиен Фрэнсиса Бланди, в отличие от Вивьен Томаса Элиота, не страдала психическим расстройством. Она чистила на кухне картошку. То, что мы знаем сорт этой картошки, снова возвращает нас к теме информации. Бремя это или освобождение? В прошлом году один уважаемый ученый обратил внимание на самоочевидный факт: Вивиен и Фрэнсис Бланди отстоят от нас по времени на столько же, на сколько Оскар Уайльд отстоял от них. В конце викторианской эпохи общение по переписке и ведение дневников были распространены очень широко, однако двигаясь дальше вниз, во времена до появления универсальной стоимости почтовой доставки в один пенни[5], мы находим все меньше свидетельств о повседневной жизни. На уровне начала семнадцатого века нам остается полагаться лишь на горсточку состоятельных и тесно связанных между собой индивидуумов, в основном аристократов, у которых хватало досуга на документирование будничной рутины и придворных перипетий. На книжных полках Амбара стояла дюжина биографий Шекспира и еще три десятка — других писателей эпох королевы Елизаветы и короля Якова. Эти книги создавали иллюзию относительно близкого знакомства с их главными героями. Но случай Шекспира можно считать показательным. Мы все еще знаем о нем очень мало. Сосредоточенности на своем «я», воплощенной в образе Гамлета, — революционный переворот в мировой литературе — еще предстояло трансформироваться во всеобщую привычку к регулярной дневниковой рефлексии. Письма, написанные от руки, имеют свойство теряться. Хотя технологию печати уже изобрели, ни одну из газет не интересовали жизнь и мысли простых драматургов. До интервью с авторами было еще далеко. Следы существования Шекспира отыскиваются по большей части в документах публичного характера. Это породило споры, тянущиеся столетиями. Он был атеистом — нет, католиком. У него была горячо любимая вторая «жена» в Лондоне. Он ездил в Польшу. Он не писал своих пьес.

Однако наши критики, историки и биографы, чьи подопечные действовали начиная с 2000 года и позже, имеют в своем распоряжении больше ста лет того, что в эпоху Бланди беспечно называлось «облаком», неуклонно разбухающего, как его гигантские кучевые прообразы перед грозой, но состоящего, конечно, всего лишь из устройств для хранения данных. Мы унаследовали более двух столетий фото и видео. Сотни лекций, интервью и поэтических чтений Фрэнсиса Бланди записаны и доступны благодаря нигерийскому интернету. Все газетные и журнальные рецензии на его творчество и все биографические очерки о нем сохранены в цифровой форме. С 2004 года, когда в телефонах четы Бланди появились камеры, количество снимков как самого Амбара внутри и снаружи, так и всей окружающей его территории резко выросло. Ни Фрэнсис, ни Вивиен не заводили аккаунтов в соцсетях, но в поздний период жизни оба отправляли тысячи цифровых сообщений. По ним можно отследить будничное течение их жизни, точно определить круг их друзей и знакомых, достоверно датировать конкретные стихи и отметить подъемы и спады в настроении каждого из супругов. Они рассказывают нам о печалях и сожалениях Вивиен и обо всем, что она считала нужным сообщать о себе с мужем своей сестре Рейчел и близким друзьям семьи. Заодно мы видим ежедневные новости, которые волновали ее современников, занимавшие их скандалы, древние спортивные победы. Нам известно все, что происходило между Фрэнсисом и его агентом, издателями, переводчиками, бухгалтером, врачом и адвокатом. Мы знаем даже сетевые привычки Фрэнсиса и Вивиен. Все письма, когда-то защищенные сквозным шифрованием, выложены в открытый доступ. Как выразился однажды наш декан, мы отняли у прошлого право на личную жизнь.

Начиная с середины 1980-х, в расчете (с лихвой оправдавшемся) на продажу своего архива какой-нибудь библиотеке, Фрэнсис сохранял все полученные им письма и копии всех отправленных. Подробный каталог библиотеки Амбара размещен в интернете. И муж, и жена вели дневники. Нам хорошо знакомы их голоса. Мы знаем, как менялись со временем их внешность и одежда. Различия между их поведением дома и на публике вынесены на всеобщее обозрение. Ученые видят, слышат и знают об этих людях и их сокровенных мыслях больше, чем мы знаем о своих ближайших друзьях.

И все-таки у нашего понимания есть отчетливые границы. В электронном письме или сообщении редко содержится столько же интересной субъективной рефлексии, сколько во вдумчивом бумажном письме девятнадцатого или двадцатого века. Когда Фрэнсис и Вивиен выходили из Амбара летним утром и окидывали взглядом пышную, богатую растительность своей долины, они были не так уж сильно оторваны от того ландшафта, который хорошо знал Шекспир, регулярно отправлявшийся из Лондона в сторону Оксфорда и дальше на северо-запад, в Стратфорд, где жила его семья. Если супругам Бланди удавалось не замечать далекого рокота моторов, который иногда доносился сюда с восточным ветром, они могли наслаждаться природой, по сути не изменившейся и непрерывно воспеваемой поэтами на протяжении добрых пятисот лет. Вокруг вились узкие сельские дорожки, теперь чаще с твердым покрытием, чем просто земляные, но следующие теми же древними маршрутами под сенью деревьев тех же пород. Полевые цветы в основном сменила крапива. Численность популяций птиц, бабочек и мелких млекопитающих сократилась в громадной степени, но теоретически, при должном старании, ее еще можно было восстановить. За соседним холмом могла обнаружиться линия электропередач или птицефабрика. Тишину мог нарушить визг бензопилы или гул реактивного самолета, взлетающего с военной авиабазы поблизости, но с разных сторон возвышались отдаленные колокольни и нормандские башенки деревенских церквей почти тысячелетнего возраста, и по всей окрестности простиралось ревниво сохраняемое кружево старых тропинок, бегущих по лесам, через последние уцелевшие луга, вдоль речушек с нечистой водой. Теоретически их тоже еще можно было спасти. Если вы держались поодаль от маленьких и крупных городов, окружающая вас среда обладала цельностью, способной сформировать поэтический склад ума и ныне нам уже не доступной. Теперь нас отделяет от Шекспира слишком много роковых разрывов, как культурных, так и физических. Бланди и их современники жили с ощущением близости к нему, которое принимали как данность и которого нам никогда не восстановить цифровыми методами.