Встав с рассветом, мы собрались неожиданно быстро и слаженно. Ящик, как мы и надеялись, влез в рюкзак. Точно близнецы, получившие новую игрушку, мы оба хотели его нести, но я не мог отказать Роуз. Палатку мы сложили и спрятали в кустах вместе с плиткой. Приятно было делать вид, что мы еще сюда вернемся. Спальные мешки мы взяли с собой на случай, если не найдем лодку. Я сходил к маслодельне и закопал обе наши ямы. Вилы я воткнул в мягкую землю как ориентир для тех, кто может явиться сюда после нас. Лопату прислонил к дереву. Потом, уже в лагере, помедлил, мысленно прощаясь с садом Бланди, с воображаемыми ровными лужайками и пышными клумбами у амбара, в котором работал поэт, с калиткой и тропой, зигзагами сбегающей от нее по холму к мостику через реку. Все это больше не имело надо мной прежней власти.

Определив по компасу азимут в сто семьдесят два градуса, мы тронулись в путь. Идти с меньшим грузом и пустыми руками было легко. Но мы не видели своих вех и не помнили этого большого дерева, почерневшего от удара молнии. Заболоченный овраг куда-то пропал. Нам снова пришлось огибать кустарник, но эти заросли оказались гораздо обширнее. Выдерживать направление в густом лесу было трудно. Роуз шла впереди меня, и я не мог оторвать глаз от ее разбухшего рюкзака. Усталость подогревала мое ликование. Когда мы спускались по склону, я шел как по воздуху, не глядя, куда ступаю. Споткнувшись о корень, я упал со всего маху и рассадил себе колено. Обработка раны грязными руками затянулась. Теперь я хромал, и каждый шаг отдавался болью. Хотя наше продвижение стало медленнее, мы все же добрались до утеса над берегом еще до сумерек. Обратная дорога заняла на два часа меньше, чем дорога туда.

Но никаких признаков лодки Джо, потому что мы смотрели на другой залив — более узкий, ограниченный более длинными мысами, которые заслоняли от нас остальной берег. Так на восток или на запад, налево или направо? Мы выбрали восток, потому что путь в ту сторону выглядел легче, но тут же наткнулись на лощину, а потом еще на одну. Преодолев их, мы выбрались на перешеек между островом и мысом, но оттуда не было видно моря. В поисках лучшего обзора мы стали спускаться и вскоре ушли так далеко, что лезть обратно наверх уже не имело смысла. Дорога к берегу оказалась долгой и трудной: в некоторых местах мы просто съезжали вниз на заду, цепляясь за деревья, чтобы притормозить.

Оказалось, что с востоком мы угадали. Еще метрах в двадцати над берегом мы раздвинули ветки и увидели «Морячку» всего в какой-нибудь миле от нас. Она стояла на якоре у следующего мыса. Часом позже мы были уже на скалистой отмели, где Джо нас высадила. Тройной сигнал свистка — и она появилась на палубе. Через двадцать минут мы очутились там же и обнялись, как старые друзья. Потом вынули и показали ей свою находку. С победным кличем она выбросила вверх кулак, и это нас тронуло. Внизу нас уже ждали две бутылки местного яблочного бренди и овощное рагу. Каюта за камбузом выглядела роскошной, как дворцовые покои. Ее откидной полированный столик говорил о высоком уровне комфорта. Из душа в крошечной кабинке сочилась тонкая струйка тепловатой воды. Мы предусмотрительно запаслись сменной одеждой. Пока Роуз мылась, я протер стальной контейнер. Потом наступила моя очередь, и хотя вода к тому времени остыла, было очень приятно соскрести с себя грязь и запекшуюся кровь и нырнуть продрогшим в полотенце, которое Роуз раскрыла мне навстречу.

Снаружи, из сумерек, до нас снова донесся печальный зов гагары и далекий ответный крик. Рагу — репа, морковь, картофель — и наш успех привели нас с Роуз в состояние блаженства. Мы чокнулись чашками — бренди у нас с капитаном, травяной чай у Роуз. Я поставил ящик на стол.

— Слушайте, — сказал я. — Обойдемся без специалистов. Вскроем его сейчас. Лучшего момента не придумать.

Роуз согласилась. Джо принесла молоток и отвертку. Выяснилось, что белая масса на защелках — известковый осадок. Чтобы его отколупать, хватило нескольких легких ударов. Исполняя шутливый ритуал, мы с Роуз стали бок о бок и взялись за защелки.

— Готовы? — спросила Джо. — Раз... два... три!

Ничего не случилось. Крышку пришлось подковыривать отверткой. Она подалась со скрипом, и из-под нее пахнуло затхлостью. Увиденное разочаровало нас. Еще один ящичек, аккуратно втиснутый в первый. Этот — из прочного пластика, запаянного по всему периметру. Отступать поздно — надо вскрывать. Джо собрала все режущие инструменты, какие нашлись на борту. Снова все обсудили. Решили продолбить край стамеской, потом пустить в ход болторез. Но стамеска с молотком оказались бессильны. Ручной дрелью мы проделали в пластике ряд дырочек и соединили их ножовкой с узким полотном. Губки болтореза были слишком велики, и мы, передавая пилу друг другу, стали расширять дыру. Наконец губку удалось в нее просунуть. Но пластик сопротивлялся. Чтобы прокусить его, мы каждый раз налегали на длинные рукоятки болтореза вдвоем. На все четыре стороны ушел час.

Мы перевели дух, и Джо плеснула мне и себе еще бренди и долила Роуз чаю. Теперь нам было уже не до ритуалов. Когда мы сняли с ящичка верхнюю часть, по столу дождем рассыпались мелкие кристаллики. Никто не подал голоса. Мы увидели два предмета в углублениях пенопластовой подложки. Первый, длиной почти во весь контейнер, сужался к одному концу и имел ширину сантиметров в тридцать-сорок с другого. Размеры второго, прямоугольного, составляли примерно двадцать на тридцать. Оба были тщательно завернуты в полупрозрачный материал. Предмет побольше оказался на удивление легким. Сквозь обертку виднелось что-то темное, похожее на куколку, существо, которое вот-вот родится. Когда я поворачивал этот предмет в руках, свет преломлялся сквозь полиэтилен, и то, что было внутри, словно шевелилось, корчилось. Подростком я чересчур насмотрелся фильмов ужасов. Я различал плавный темно-коричневый контур, а с другой стороны — что-то черное с короткими поперечными штырьками. Конечно!

— Скрипка, — шепотом сказал я. — Скрипка Перси.

Его копия Вьетан-Гварнери. Только Роуз могла понять, как много это значит. В глазах ее заблестели непролитые слезы. Я положил сверток обратно в его пенопластовый футляр. Второй предмет был прямоугольным, и я понял, что это документ стандартного формата. Держать его в руках было привычно и удобно. Я срезал защитную оболочку. Под каждым слоем прятались новые кристаллики, и я не мешал им сыпаться на пол. Я уже долго простоял на ногах, и в разбитом колене пульсировала боль. Я сел. Напряженный взгляд Роуз был почти обжигающим, папка в моих руках — тяжелой. Дрожа, я открыл ее и почувствовал необычную толщину бумажной стопки, увидел первую страницу и ахнул, заглянул в середину, потом на последнюю страницу. У меня не было сил читать.

Я поднял глаза и встретился взглядом с Роуз. Эмоции брали верх и надо мной. Я старался говорить ровным голосом, но не смог.

— Это не... это не стихи. Это проза.

Я протянул папку ей, и она стала читать с начала. Затем тоже перешла к середине и продолжала читать.

Тишину нарушали только шелест страниц и едва слышное поскрипывание деревянных шпангоутов. Где-то совсем далеко вновь прозвучал крик полярной гагары, скорбная нисходящая нота, но в этот раз на него никто не отозвался. Спустя еще несколько минут Роуз потянулась через стол, накрыла своей ладонью мое запястье и тихо сказала:

— Все будет хорошо. — Потом взяла мою руку, привлекла ее к своему животу, к слабой выпуклости, которой я раньше не замечал, и под взглядом нашего улыбающегося капитана добавила: — И у нас тоже.

Я опоздала на поезд. Расплачиваясь у машины с таксистом — он был из местных и хотел непременно выписать мне квитанцию, — я видела сквозь забор из штакетника входящих в вагон пассажиров. Потом услышала, как захлопнулись двери. Когда я выбежала на перрон этой провинциальной викторианской станции, мой поезд уже набирал ход. Я остановилась и перевела дух, глядя ему вслед. Я навещала свою старую подругу Марту Маклиш, специалиста по современной французской литературе: она уже несколько месяцев болела редкой формой рака крови. Сейчас, когда я это пишу, на моем столе стоит неуклюжая фотография, снятая одноразовым аппаратом. Марта сидит в кровати, вокруг нее бумаги и книги. На ее лице решительная улыбка. Врач только что сказал ей, что она проживет год, возможно меньше. До этого мы еще надеялись на выздоровление, и жалость к ней, к нам обеим, наверное, обострила мою восприимчивость к тому, что я увидела на станции в оранжевом свете летнего вечера. На перроне было безлюдно, если не считать одинокой фигурки в дальнем его конце, провожающей глазами последний вагон. В принципе, ничего особенного, но это был очень маленький ребенок — с виду лет трех. На фоне длинного перрона и рельсовых путей, сходящихся к черному отверстию туннеля вдалеке, он казался крошечным. Я огляделась — никого. Осторожно, чтобы не испугать мальчика, я пошла к нему. Я знала, что приближаюсь к призраку, с которым живу, и даже подумала, не лучше ли повернуться и сбежать. От каменных плит под моими ногами веяло дневным жаром. Глупо, но я с облегчением отметила, что передо мной не девочка. Он по-прежнему смотрел в сторону ушедшего поезда. За несколько метров я остановилась и сказала, стараясь, чтобы мой голос звучал как можно дружелюбнее: