Однако о двадцать первом столетии мы знаем больше, чем знало оно о своем собственном прошлом. Специалисты по литературе до 1990 года, вроде наших университетских коллег дальше по коридору, знают о своих питомцах ровно столько же, сколько знали ученые во времена Бланди. Источники, и без того скудные, давным-давно выкачаны досуха. Для этих наших товарищей уже не будет новых фактов — они могут только посмотреть на старые под новым углом. И тем не менее они говорят о поэтах и драматургах, умерших полтысячелетия назад, как о своих соседях. В нашем конце, «Англоязычная литература 1990–2030 гг.», имеется больше фактов и вариантов интерпретации, чем любой из нас мог бы перебрать за дюжину жизней. А у тех, кто кормится периодом после 2030 года (они-то и составляют основу нашего факультета), этого добра еще больше. Если человечество сумеет с грехом пополам пережить это столетие так же, как пережило предыдущее, наш факультетский коридор придется удлинить еще на сотню метров.

Итак, мы знаем, что сто восемь лет тому назад, в 2014-м, картофелина, которую Вивиен Бланди взяла в руку, чтобы почистить к праздничному ужину, была сорта «рустер». «Для жарки я предпочитаю этот», — незадолго до того написала она своей сестре Рейчел. Проблему, связанную с тем, что муж забыл ее поздравить, предположительно удалось разрешить за легким ланчем.

Первые гости, Грэм и Мэри Шелдрейк — они намеревались переночевать у Бланди — прибыли под вечер. Небо по-прежнему оставалось безоблачным, а закат в октябре наступает в этих широтах не раньше шести. В оранжевом сиянии низкого солнца кирпично-брусовой Амбар, каменная маслодельня и их окружение должны были выглядеть для жителей Лондона волшебно. Должны были — но не выглядели. Помешал семейный кризис. Судя по имейлам Мэри, за три часа дороги они страшно поссорились. Все было вполне банально. Уже почти год, несмотря на ее постоянные вопросы и обвинения, Грэм отрицал, что у него роман на стороне. Сегодня же, когда они еле ползли в издевательски медленном потоке машин, его терпение иссякло, и он рубанул сплеча. Хочешь знать — пожалуйста. На тебе! Мэри впала в ярость и объявила, что их браку конец. Добравшись до места, они вылезли из машины и оглушительно хлопнули дверцами. Грэм отошел на несколько шагов и замер спиной к Амбару, будто бы любуясь видом, этим мерцающим осенним сиянием, а на самом деле собираясь с духом перед неизбежным этапом социализации — дружескими объятиями, шутливыми расспросами о поездке, чаем со сдобными сконами. Все это было ему сейчас совершенно ни к чему. Мэри переход дался легко. Она испытывала счастливое облегчение, как после выигрыша трудной партии в шахматы. Словно танцовщица, порхнула она по гравию к парадным дверям Бланди. У нее тоже был роман, о чем Грэм, занятый своим собственным, и не подозревал. Все сложилось идеально. Теперь она могла с чистой совестью расторгнуть брак (прежде ее мучило чувство вины) и в свое время съехаться с Ленардом, архитектором. Она решила отправить ему эсэмэску, как только останется одна.

По-прежнему стоя лицом к пылающим деревьям, Грэм, тоже большой любитель переписки по телефону, уже сожалел о своем признании. В машине он не сказал Мэри, что порвал с Джун Томпсон три месяца назад. В пылу ссоры ему показалось, что это будет слишком уж походить на попытку примирения, заранее обреченную на неудачу. Обернувшись, он подумал, что жена его в пятьдесят три года выглядит еще молодой, на удивление проворной и привлекательной — в этот миг она как раз с радостным возгласом заключила Вивиен в объятия. Вскоре он и сам обнял хозяйку, а затем своего старого друга Фрэнсиса. После того как гостей проводили в их обычную комнату, дали им время разобрать вещи и повели на прогулку по саду, приподнятое настроение Мэри стало настораживать Грэма все сильнее. Извинившись, он поднялся в гостевую спальню и отыскал на дне гардероба ее сумочку. Вынул мобильник. Чтобы наткнуться там на Ленарда, не понадобилось и пяти минут. Не успел он справиться с потрясением и вернуть телефон на место, как в комнату вошла Мэри.

Но их история имеет для нас меньшее значение, нежели их расположение духа, которое, в свою очередь, повлияло на то, как они восприняли услышанную вечером «Корону». Мэри Шелдрейк была одной из самых известных романисток своего поколения. Ее книги переводились на разные языки и продавались по всему свету, ей присуждали всевозможные премии, она считалась чуть ли не гордостью нации. Ее стиль был минималистским, начисто лишенным эмоциональной расцветки, слишком осторожным для всякого рода художественных уловок, поддельных фактов и ложных следов. Иные находили ее «чересчур интеллектуальной» и сетовали на сухость тона и отсутствие в ее романах любви и секса. Другие восхищались такими выдумками, как запутанный киднэппинг, где похищенный оказывается похитившим, финансовая афера, от которой все выиграли и в которой никто не виновен, и — самое знаменитое — зарождение у популярного кухонного прибора, микроволновки, некоей формы враждебного человечеству разума. Через двадцать лет после смерти Мэри ее романы еще пользовались успехом, после чего вкусы и нужды читателей изменились, и ее забыли. Теперь о ней знает лишь горсточка специалистов. Сюжет с хитроумной банковской кражей подсказал ей Грэм, финансовый консультант, у которого, похоже, не было ни своих клиентов (разве что один-два), ни собственных денег. Круг его интересов ограничивался вином, домашней кулинарией и гольфом — игрой, требующей больших территорий, из-за чего c наступлением моря на землю от нее пришлось отказаться. По всей вероятности, его развлечения оплачивала Мэри.

Эту парочку часто приглашали в компании. Литературной публике нравились их задор и раскрепощенность. Грэмэри — многие знали их под этим прозвищем — любили побаловаться легкими наркотиками и запросто могли оживить вечерок микродозой какой-нибудь психотропной новинки, которую еще не успели запретить, из лаборатории близ калифорнийского Биг-Сура. Даже когда им было уже под шестьдесят, ходили слухи об их изобретательности в сексе. Сведущие люди полагали, что Мэри воздерживается от эротики в романах, оберегая свою личную жизнь.

Пока Вивиен говорила по телефону с одним из задержавшихся гостей и пила чай с Грэмэри, Фрэнсис принимал душ. Он достаточно хорошо разбирался в своих процессах и результатах, чтобы понять, что написал «нечто выдающееся по красоте и значительности». Он стоял под жалкой струйкой, поскольку насос для душа отказал, и отдельные строчки пробегали в моем мозгу будто старинной телеграфной лентой. Потом их произносил звонкий юношеский тенор — голос меня самого в молодости. Пусть я не чувствовал себя молодым, зато хоть помнил, каково это было.

И снова его дразнила возможность публикации. Вивиен не стала бы возражать. Но ценность и интимность подарка были бы снижены.

Его безумный план отличался еще и дерзостью. «Корона» была обращена к Вивиен на глубоком личном уровне. Он остался верен своему первоначальному замыслу и теперь в порыве самовосхваления позволил себе мысленно повосторгаться своим успехом, тем, как все двести десять строк, ничуть не покалеченные требованиями формы, сохраняют теплый разговорный тон — и при этом лирический, мудрый, но и любящий, и игривый. Он влюблен в окружающий мир больше, чем я сам. В нем и течение времени, и природа, и убийство того, что она любит. Рифмы не вымучены. Ритм, как мелодия Перселла, мягко ложится на ямбическую основу.

Он думал о том, что его поэма слишком хороша, чтобы не вырваться когда-нибудь в публичное пространство. Но не ему следовало отпустить ее на волю, да и спешить было некуда.

Когда он, поеживаясь, вытирался у окна ванной, среди деревьев в долине замелькал старый «рено». Эта марка всегда напоминала ему боевики про чикагских гангстеров: очень удобно стоять на подножке с автоматом и отстреливаться. В открытом окошке торчал локоть — водитель был в белой сорочке, без пиджака. Машина ехала медленно, со скоростью не больше десяти миль в час. Тони Спаффорд, профессор ботаники, и Джон Бейл, ветеринар, наслаждались мягким закатным багрянцем. Им наверняка понравится его поэма. Правда, они не поймут ее. Но Вивиен поймет.