Легойда: Представьте: директор выясняет, что какой-то класс в полном составе прогулял урок, но, оказывается, они дружно пошли вместо урока убирать мемориал героям Великой Отечественной войны. «Наказать нельзя похвалить» – где вы поставите знак препинания?

Дмитриева: Я бы и не наказала, и не похвалила. Я бы, безусловно, с ребятами поговорила, сказала, что это замечательно, что мы ухаживаем за памятниками, что это очень нужно, но в следующий раз, если решите это сделать, вы с нами посоветуйтесь, мы выберем более удачное для этого время и вместе с вами сходим. Поэтому не знаю, какой здесь знак препинания.

Книги, которые рекомендует прочесть Ольга Дмитриева

Педагогическая классика:

1. Януш Корчак. Как любить ребенка

2. В. А. Сухомлинский. Сердце отдаю детям

3. К. Д. Ушинский. Человек как предмет воспитания

4. А. С. Макаренко. Педагогическая поэма

5. Труды Л. С. Выготского и Ш. А. Амонашвили

Только счастливый родитель может воспитать счастливого ребенка! Для себя, своего развития и мудрости:

6. Эрих Фромм. Искусство любить

7. Виктор Франкл. Сказать жизни «да»

8. Эрик Берн. Игры, в которые играют люди. Люди, которые играют в игры

Классическая русская литература как надежная опора в деле воспитания. О вечных ценностях читаем всегда:

9. Ф. М. Достоевский, Л. Н. Толстой, А. С. Пушкин, А. П. Чехов, Н. В. Гоголь

Детская литература:

Воспитывая ребенка, нужно помнить, каким ты сам был в детстве! Посмотреть на мир глазами ребенка помогут детские писатели:

10. В. Ю. Драгунский, С. В. Михалков, С. Я. Маршак, В. А. Осеева

11. А. Г. Алексин («Безумная Евдокия»), Н. Н. Носов и другие

12. Валентин Распутин, «Уроки французского» – производит сильное впечатление на ребенка старшего возраста

Иван Андреевич Есаулов – доктор филологических наук, профессор Литературного института им. А. М. Горького.

Легойда: Хочу обратиться к вам с вопросом, с которого мы начинаем писать «парсуну» гостя: как вы сегодня, здесь и сейчас, отвечаете на вопрос, кто вы?

Есаулов: Я, так сказать, мышь мужского рода, который сидит в филологической норке, никого не трогает и занимается весьма мирным делом: описывает русскую литературу как часть русской культуры, которая базируется на православной вере. Вот, собственно говоря, и все. Но глубоко мною почитаемый Михаил Михайлович Бахтин всегда настаивал на том, что взгляд на себя сугубо изнутри неточен. И правда, в одном академическом институте, когда обсуждали мою кандидатуру, очень известный человек вдруг громогласно сказал: «Это же контрреволюция!» Поэтому, может быть, я и в самом деле филологический контрреволюционер.

Что такое вера? Это страшный дар свободы. И будет ли гарантированная награда или нет, я до конца не знаю. У меня нет такого билетика, который гарантирует спасение. Это совершенно нормальная ситуация, но очень тревожная. Да, вера делает человека свободным. Но ведь очень часто эта свобода оборачивается катастрофой. Даже в воцерковленных семьях, у потомственных, так сказать, левитов.

Мы не можем отказаться от своего места в истории, от своего места во времени. И вот эта дистанция, отделяющая нас от прошлого, – она может быть употреблена как во зло (посредством постмодернистских игр), так и во благо. Человек, находящийся во временном потоке, как правило, не способен его оценить не то что во всем масштабе, но даже в основном. Он может, конечно, угадывать, может строить гипотезы. Но он – часть этого процесса, поэтому какими бы бурными ни были события, все-таки подлинный их смысл выявится позже.

Пример истории, горестный для нас: почему с такой легкостью во время Первой мировой войны русский царь был сброшен с капитанского мостика? Каждому было понятно, чем это грозит, но современникам – очень высокоумным, очень просвещенным, блестящим деятелям Серебряного века – казалось: поскольку Россия так мощно вступила в XX век, то ничего ужасного от этой смены не произойдет, только лучше будет. Они верили в это. За исключением тех немногих, которые, находясь в церковной ограде, все-таки здраво на это смотрели и опасались того, что, к сожалению, и произошло.

Все наши авторы XVIII века были верующими православными людьми. Это во Франции эпоха Просвещения была с большой примесью атеизма. Но не у нас в России. Дело ведь не в том, есть в тексте церковь или только стаи галок на крестах, как в «Евгении Онегине» Пушкина. Мне кажется, корни нашей литературы Нового времени следует искать в древнерусской, православной словесности. Она вся, в сущности, призывает человека к спасению его бессмертной души.

Конечно, русская литература мирового уровня, которая называется у нас «классической», создана грешниками: и Достоевский грешник, и Пушкин, и Гоголь. Но грешниками, которые все-таки знают, что они – грешники, но есть и святость. Для меня это принципиально. И дело здесь не в отражении каких-то повседневных реалий. Как говорили некоторые критики, народность не в сарафане, а в духе народа. И русская классическая литература, мне кажется, выразила – очень часто в подтексте – вот этот православный дух народа, такое его мирочувствование. И это главное.

Тургенев воспринимал потерю и затем отсутствие веры как личное несчастье. В его произведениях, в тех же «Записках охотника», вопреки ложному о нем представлению, как раз показан верующий русский человек, целая галерея этих людей. Но сам он мучился от этого своего неверия и ничего с собой сделать не мог. Конечно, его очень жаль, когда он пишет в финале «Первой любви»: «…мне стало страшно за Зинаиду, и захотелось мне помолиться за нее, за отца – и за себя». И мне кажется, что мы и должны за него помолиться. Раз он это осознавал как такую потерю.

Я считаю, что мы, филологи, должны быть более смиренными. Как, на каких весах может филолог определить личную веру того или иного писателя? Это уже покушение на Суд. Но разве дело филолога судить? Мы работаем с текстами. А «определять» итоговые судьбы писателей, и самонадеянно отправлять их, фигурально выражаясь, в рай или в ад, и писать об этом… Знаете, у меня это просто вызывает возмущение.

У советской литературы иная доминанта, чем у русской классической. Но говорить, что вся она безрелигиозная, я бы не стал. Просто она бессознательно ориентируется на рождественский архетип – конечно, в советском изводе, – а не пасхальный.

Скажем, «Алеша Бесконвойный» Шукшина. Прекрасный текст. Герой, фронтовик, все время пытается что-то «самое главное» о человеческой жизни вспомнить, он своей эксцентричностью как бы крайне своеобразным образом, но продолжает традицию русского юродства. Там гимн не работе, а бане. Но что такое баня? В русской традиции это телесное очищение, а затем, в воскресенье, – в храм. Для героя Шукшина баня – священнодействие. Но зачем оно? Он пытается понять, что будет там, за пределами смерти: лежит в этой своей бане и думает. Никто ему не сказал. Он человек, которого лишили русской культурной памяти. И сам Шукшин мучился, и герои его мучаются и не понимают почему.

Мерить катехизисом литературу нельзя. Это другая область. Надо мостики наводить. Достоевский писал, что народ плохо знает катехизис. Но выйдет поп, скажет: «Господи и Владыко живота моего» – и в этом все православие. С точки зрения катехизиса это неправильно. Но с образной, художественной это имеет свой смысл.