В России журналистика и публицистика – две стороны одной профессии. Страстность, эмоциональность журналиста то и дело заставляют, защищая одних, обвинять других. Но жизнь сложна, полна красок и полутонов, и, рассказывая о ней аудитории, нельзя ее упрощать, не всегда можно использовать только черный и белый цвета.

Я выросла в Советском Союзе, но все-таки в православном культурном пространстве. И то, к чему нас призывали, когда мы были октябрятами-пионерами-комсомольцами, искренне воспринималось как убеждение, что надо делать все, чтобы людям было хорошо. И надо на это работать, отдавать себя людям. Мне кажется, это очень близко к православному пониманию жизни.

К нам приходят абитуриенты с искренней верой в высокие идеалы профессии, не разочарованные, не знающие о существовании подводных камней редакционной политики. Может быть, это и не совсем правильно, но такая у нас идеалистическая профессия. Пусть чаще в теории, чем на практике. Но когда молодые люди решают посвятить себя журналистике, они чаще всего идут в профессию не за деньгами. Все понимают, что журналистика – это не про зарабатывание денег. Значит, приходят они к нам с идеалистической идеей – рассказывать людям правду и попытаться своей работой, своими публикациями, своим отношением изменить мир, навести в нем порядок.

«Л: Говорят, можно притвориться каким угодно – умным, добрым, злым, но нельзя притвориться интеллигентным. Это так?

В: Боюсь, у нас такие ловкачи все-таки есть, особенно в публичном пространстве. А вот притвориться добрым – действительно трудно.

Л: Трудно?

В: Добро в делах. Вы, конечно, можете сколько угодно гладить по головке детей или чесать за ухом собак, но…

Л: То есть вы признаете только деятельную любовь?

В: Да, любовь должна быть деятельной.»

Конечно, в какой-то момент они начинают испытывать разочарование – обычно на третьем курсе. А после окончания бакалавриата даже задаются вопросом, правильно ли выбрана профессия. Но первые два года образования все-таки помогают нам сформировать у студентов серьезное фундаментальное понимание мира, основанное на знании литературы, произведений великих писателей, этики, философии, истории, основ журналистики. И мы можем сразу, с первого курса, подвести их к пониманию ответственной журналистики, к тому пониманию, на которое впоследствии они должны ориентироваться в своей профессиональной деятельности. Конечно, мы прекрасно понимаем, что ждет наших выпускников в условиях рынка, в условиях современного цифрового медиабизнеса, но очень важно, чтобы они всегда стремились соответствовать высокой планке, которую мы ставим в Московском университете.

Нам часто говорят: ваши студенты – вчерашние школьники, у них нет никакого жизненного опыта, и писать они не умеют. Но помочь им научиться писать должны мы, поэтому на творческом конкурсе мы стремимся выявить у них чувство языка. Технологически же абитуриенты сегодня даже более продвинутые, чем преподаватели. Поэтому я не могу сказать, что у них нет опыта. Они просто живут в новой реальности. Да и взрослые журналисты нередко думают не о стиле, не об изяществе речи, а о скорости передачи информации.

Я стараюсь уменьшить зависимость от гаджетов. Мне кажется, очень важно научить наших детей и всех, кто попал под влияние технологической революции, самоконтролю за использованием гаджетов и девайсов. С другой стороны, как я могу обойтись без них, если на компьютере пишу статью и просматриваю научные журналы, благодаря базам данных выхожу в какие-то новые информационные пространства, собирая материал? Надо разумно подходить к ситуации тотальной цифровизации, не становясь полностью зависимой от технических устройств.

Мне трудно говорить о прощении, потому что я стараюсь не обижаться на людей. Просто не пускаю какие-то эмоции и слова внутрь себя, смотрю на них немножко со стороны, хотя, наверное, кто-то может счесть это за равнодушие.

Мне действительно сейчас уже не так важно, что обо мне думают. Я стала больше обращать внимание на свой внутренний мир и на тех людей, которых люблю. Их немного осталось – кто-то ушел из жизни, с кем-то развели обстоятельства. У меня маленький мир, который я берегу. И если мои друзья посмотрят на меня косо, я расстроюсь. А сама я стараюсь их не обижать, все им прощаю, родным, любимым. А люди вне моего мира не очень меня ранят. Я понимаю, что они имеют право на свое собственное мнение. Но себя я «подгрызаю» довольно часто. Так что, если говорить о прощении, то, наверное, сложнее всего прощать себя.

Для меня учитель – это Ясен Николаевич Засурский. Наша первая встреча произошла, когда я пришла на факультет журналистики Московского университета подавать документы. День был дождливый и прохладный, и я увидела интеллигентного человека в темном плаще и берете, который что-то увлеченно обсуждал с грузчиками. (Это теперь я знаю, что хозяйственные хлопоты занимают примерно треть рабочего времени декана.) И через минуту он уже поворачивается к нам, абитуриентам, спокойно поправляет очки, и я понимаю, что это – легендарный Засурский.

Воплощение созидательной силы и доброты – вот что отличало Ясена Николаевича. При этом он мог быть твердым и принципиальным, особенно когда отстаивал свою точку зрения или защищал интересы факультета. Он всегда оставался терпимым и внимательным к людям.

Когда я впервые зашла в кабинет Ясена Николаевича и увидела в окне Кремль, я оценила, что со мной произошло: «Боже мой, это же вершина счастья – быть рядом с таким человеком и в таком месте!» Благодаря ему я осталась на факультете. Если вы помните, в советское время в аспирантуру нельзя было поступить, не имея рабочего стажа. А он позвал несколько девушек с нашего курса и сказал: «Вам надо поступать в аспирантуру, вы можете стать учеными, преподавателями. Я вас приглашаю остаться на факультете – лаборантами, техническими работниками». Он поверил в нас, молодых, и, когда я через восемнадцать лет стала первым за двадцать пять лет доцентом, защитившим докторскую диссертацию, пришло осознание, что я оправдала его надежды.

1 августа 2021 года его сын прислал мне сообщение: «Ясен Николаевич умер». В это невозможно было поверить. Ясен Николаевич ушел в вечность, но остался с нами, в наших сердцах. Как та часть жизни, которую никаким образом не отнимешь.

Я люблю свое прошлое, но я никогда его не воспеваю. Для меня главное – идти дальше. Загорск, Хотьково, другие места, в которых я познавала свою Родину, – для меня не источник воспоминаний, а источник силы. Поэтому, если мне хочется поднять настроение, я сажусь в машину и еду, например, в Хотьково, чтобы прикоснуться душой к Покровскому монастырю, одной из древнейших обителей Руси, связанной с именами родителей преподобного Сергия Радонежского.

Я возвращаюсь к прошлому, в свой родной Сергиев Посад, чтобы пойти дальше. Прошлое было счастливое. И оно неотделимо от этого города, где строились заводы, где жили мои родители-инженеры – папа был главным конструктором оптико-механического завода, мама работала там же – и где можно вернуться к истокам нашей самобытной культуры и эстетики русских церквей.

И вот я еду в Сергиев Посад – и, как в детстве, жду, когда появятся горы. Подъем, спуск – и наконец вот она, лавра. Каждый раз разная, новая. К этому невозможно привыкнуть.

И знаете, у меня удивительная история: в какой бы квартире я ни жила потом, из окна обязательно была видна церковь. Как так получалось? И сейчас на нашу подмосковную дачу около Пушкина смотрит церковь преподобного Сергия Радонежского.