Его тон, должно быть, выдавал волнение, потому что её настороженное выражение сменилось лёгким любопытством. Она молча провела тыльной стороной ладони по лбу и распахнула дверь.

– Заходи, – она отступила, пропуская его в небольшую прихожую. – Я тут убираюсь…

Максим замер на пороге, снимая кроссовки. Его взгляд упал на полку для обуви. Рядом с аккуратными женскими ботинками стояли тяжёлые берцы. На пятке чуть выше каблука прилип кусочек засохшей глины. Ботинки поисковика.

Он прошёл за нею в комнату. Это был не его хаос. Здесь царил строгий, почти музейный порядок. Книги на полках стояли ровными рядами: не художественные, а исторические, технические справочники, мемуары. На стене висела подробная карта области, усеянная разноцветными флажками и пометками. На письменном столе, рядом с современным ноутбуком, лежали странные предметы: то ли старый компас, то ли часть от какого-то прибора, аккуратно разобранная на детали. Не было никаких постеров с группами, только чёрно-белая фотография серьёзных молодых ребят в военной форме у самолёта.

– Ну? – Аня обернулась к нему, скрестив руки на груди. Её взгляд был острым, изучающим. – Говори. Ты за урок извиняться пришел? Не надо. Я уже привыкла.

– Нет. Не за это. Хотя и за это тоже. Я… – Максим замялся, чувствуя себя идиотом. Как это сказать? «Мне приснился мой прадед, и он хочет, чтобы я его нашёл». Он потянул за шнурок рюкзака и достал оттуда шкатулку. Он замотал её в толстый свитер, словно перевозил контрабанду. – Я нашёл кое-что.

Он поставил шкатулку на её письменный стол, рядом с тем самым странным прибором. Дерево смотрелось здесь, в этом храме истории, как родное.

Аня подняла бровь.

– Антиквариат? Будешь продавать? Я не эксперт.

– Просто посмотри, – тихо попросил он.

Он открыл крышку. Запах времени снова заполнил пространство, на этот раз впитываясь в книги и карты, словно возвращаясь домой.

Аня наклонилась, и её насмешливость мгновенно испарилась. Девушка замерла, её глаза расширились, а губы приоткрылись от изумления. Она не стала хватать вещи, а лишь осторожно провела пальцем по краю верхнего письма, словно боясь повредить.

– Ого… – выдохнула она. – Максим, что это? Откуда?

– С чердака, – глухо ответил он. – Моего прадеда. Он… Пропал без вести.

Аня медленно подняла на него взгляд. В её глазах не было ни капли насмешки. Только чистое, неподдельное благоговение. И что-то ещё. Глубокая заинтересованность.

– Пропал без вести? – повторила она и на секунду отвела взгляд на свою карту с флажками. Максиму показалось, что её глаза блеснули влагой. – И это… его письма? Фотография?

Он глубоко вздохнул и решился. Ему нужно было рассказать всё. Иначе она не поймет.

– Аня, я… Когда я нашёл это… Я стал видеть прадеда во сне. Он просит его найти. И… Я обещал, но… Я не знаю, что делать, – в голосе Максима впервые прозвучала беспомощность, которую он тщательно скрывал ото всех.

Тогда Аня сделала то, чего он никак не ожидал. Она взяла его за руку. Её пальцы были прохладными и твёрдыми, с шершавыми подушечками.

– Садись, – её голос стал тихим и серьёзным. – И расскажи мне всё. С самого начала. Не упускай ни одной детали.

Она пододвинула ему стул, а сама села на кровать, поджав под себя ноги. И Максим начал рассказывать. О чердаке. О пыли. О первом видении с гулом мотора. О письме, пахнущем яблочным пирогом и тоской. И о сне. О том страшном, леденящем душу сне с развороченной землей, оглушительными взрывами и тихим, отчётливым шёпотом: «Найди меня».

Он говорил, срываясь, путаясь, но Аня слушала, не перебивая. Её взгляд был серьёзным и внимательным.

– …и я чувствую этот страх. Буквально кожей. Как будто это происходит со мной, – выдохнул Максим, внимательно глядя на разложенные письма.

Аня молчала, только её пальцы медленно скручивали уголок карты.

– Это… невероятно, – наконец сказала она. Голос звучал не с обычной уверенностью, а приглушённо, почти с завистью. – Мой прадед тоже пропал без вести. Под Ржевом. Мы с отцом ищем его уже… Ты знаешь, я пять лет езжу на вахты, держала в руках десятки смертных медальонов, читала сотни писем. Я могу восстановить маршрут полка по архивным сводкам. Но я никогда… Никогда не чувствовала их так. Для меня они всё ещё немного… иллюстрации в книге. Очень важные, самые важные. Но всё равно картинки.

Она резко встала, подошла к окну, спиной к нему.

– А ты… ты можешь просто взять и почувствовать. Это как суперсила. Или проклятие. Не знаю. Иногда я ненавижу эту свою «правильность». Я всё делаю по инструкции: архив, карта, логика. А ты нашёл шкатулку, достал письмо и всё… ожило. Это несправедливо, – она обернулась, в её глазах, обычно таких ясных, плескалась непрошеная детская обида. – Ты понял, что тебе выпал шанс? Не у каждого есть такая возможность – настоящая, осязаемая ниточка. У большинства только архивные справки с сухими словами «пропал без вести». А у тебя есть, – она ткнула пальцем в шкатулку. – Вот он, твой прадед. Его жизнь, его любовь, его страх. Он зовёт тебя. Он доверяет именно тебе. А ты, как радар, настроен принимать его послания. Ты можешь пройти весь его путь. Мы найдём его, Максим. Обещаю.

Разговор с Аней успокоил Максима. Он не сошёл с ума. Он был… проводником. Антенной, настроенной на волну чужой, давно ушедшей жизни.

Комната Максима была погружена в предрассветные сумерки. Он лежал с открытыми глазами, не в силах уснуть, то и дело поглядывая на шкатулку и перебирая в пальцах холодный металл броши-ландыша. Он ждал, почти боялся, что его накроет очередной волной боли и страха. Но вместо этого его поглотила иная, тёплая и светлая волна.

В ушах зазвенела натянутая как струна тишина. Воздух в его комнате стал сладким, пропахшим цветущей сиренью и свежей краской.

Его больше не было в комнате. Он стоял на солнечной поляне, залитой майским светом. В груди бушевало что-то огромное, тёплое и трепетное, отчего перехватывало дыхание. Это была не его радость. Это был восторг Андрея.

И всё его существо, каждую клетку, распирало от какого-то немыслимого, ликующего счастья. Сердце билось так, будто хотело выпрыгнуть из груди и улететь в это майское небо.

Перед ним стояла Лида. Солнце играло в её светлых волосах, лицо было озарено загадочной лучистой улыбкой. В её глазах плескалось весёлое, чуть испуганное счастье.

– Закрой глаза, – голос Андрея, звучал низко и взволнованно.

– Опять сюрприз? – она рассмеялась, но послушно зажмурилась, вытянув вперед руки сложенными лодочками.

Он замер, глядя на неё. На её длинные ресницы, тронутые солнцем, на веснушки у переносицы. Потом бережно, как самую большую драгоценность, положил ей на ладони маленькую бархатную коробочку.

– Можно смотреть.

Она открыла глаза, затем коробочку. Внутри, на темном бархате, лежала изящная брошь: фарфоровая веточка ландыша с крошечными серебряными листиками.

– Андрюша! – она ахнула, и глаза её наполнились слезами восторга. – Это так красиво!

– Как ты, – выдохнул он. – Такая же хрупкая и совершенная. Носи её и помни, что ты для меня – самое чистое и прекрасное, что есть на свете.

Дрожащими пальцами она приколола брошь к платью. Потом подняла на него сияющий взгляд.

– У меня… у меня тоже для тебя сюрприз.

Она взяла его большую, сильную руку и осторожно приложила её к своему ещё плоскому животу.

– Здесь… растёт наш малыш. Твой сын. Или дочка.

Мир для Андрея в тот миг переродился. Всё вокруг – трава, солнце, воздух, наполнилось новым, ослепительным смыслом. Максим почувствовал, как по его лицу – лицу Андрея – расплывается огромная глупая улыбка. Он смотрел то на её сияющие глаза, то на свою ладонь на её животе, не в силах вымолвить ни слова. Он подхватил её на руки, закружил, смеясь и прижимая к себе.