«Найди меня».

Максим открыл глаза. Его мутило, голова кружилась.

Дни, последовавшие за находкой шкатулки, слились воедино, образовав странный вневременной пузырь. Школа, друзья, интернет – всё это отодвинулось на второй план, стало плоским и незначительным фоном. Мир сузился до четырёх стен комнаты, заваленной распечатками и старыми письмами.

Максим ловил себя на том, что неожиданно замирает, вслушиваясь в тишину, пытаясь уловить отголоски далёкого гула или почувствовать знакомый холодок страха.

Яркие видения сменились чем-то более тонким, более пронзительным и куда более страшным. Это были не образы, а ощущения. Внезапные, острые, как удар током, вспышки чужой памяти, которые врывались в его сознание без спроса и предупреждения.

Как-то на уроке физики Максима вдруг накрыло волной абсолютно иррационального, животного страха. Не страха перед контрольной. Другого. Холодного, тошнотворного, сжимающего желудок в тугой узел. Страха, который исходил из каждой поры, заставляя сердце бешено колотиться, а ладони – леденеть. Он поймал на себе удивлённые взгляды одноклассников и понял, что почти не дышит, вцепившись пальцами в край стола. Это был страх молодого бойца, впервые летящего на Ил–2 навстречу зенитному огню. Страх прадеда.

В другой раз, когда он наливал себе сок на кухне, по его спине внезапно разлилось тёплое чувство радости. Не от отличной оценки или нового уровня, пройденного в игре. А простой, безмерной, почти детской радости. Он физически ощутил, как в руках шуршит треугольник солдатского письма, пахнущий домом, как глаза с жадностью выхватывают каждое слово, каждую чёрточку, как сжимается горло от нежности при виде знакомого почерка. Это была его радость. Радость от весточки из дома, от того, что его помнят, ждут, любят.

Но самым сильным оказалось другое видение.

Он разбирал пачку писем, пытаясь систематизировать их по датам, и наткнулся на одно, где почерк был более размашистым, менее аккуратным, с кляксами и помарками. Прадед явно писал его уставшим или взволнованным.

«…а этот рыжий чёрт, Серёга, опять какую-то ахинею выдумал…»

Максим пробежал глазами по тексту. Андрей с юмором описывал, как его друг, некто Сергей, умудрился проспать вылет, потом что-то натворил с самолётом, и им обоим пришлось отдуваться нарядами.

Максим улыбнулся. Рыжий чёрт. Характерно.

И в этот миг его пронзило.

Это было не видение. Это было чувство. Глубокой, мужской, безграничной дружбы. Той, что рождается не в мирной жизни, не во время застолья, а в окопах, в кабине самолёта, когда от товарища зависит твоя жизнь. Максим ощутил его физически – крепкое братское похлопывание по плечу, хриплый смех сквозь грохот моторов, чувство полного доверия и уверенности, что за твоей спиной свой человек. Серёга. Не просто имя в письме. А часть его самого, его брат.

Максим откинулся на спинку стула, пытаясь перевести дух. Голова кружилась. Это было невыносимо ярко. Он закрыл глаза, и в его сознании всплыло нечёткое, смазанное изображение: два парня в лётных куртках, прислонившиеся к крылу самолёта. Один – его прадед, улыбающийся, с ясными глазами. Второй – рыжеволосый, веснушчатый, с хулиганской усмешкой и добрыми, чуть раскосыми глазами. Они о чём-то спорили, жестикулировали, и между ними пробегали искры абсолютного понимания и взаимной преданности.

Сергей. Теперь у друга было имя.

Однако самым страшным испытанием становилась ночь. Максим боялся закрыть глаза. Как только веки смыкались и сознание начинало уплывать, его накрывало с головой. Не сон, а вязкий, душный кошмар. Он снова чувствовал пробирающий до костей холод земли под собой, вгрызавшийся в спину сквозь тонкое шинельное сукно. В ноздри впивался едкий, сладковатый запах гари и чего-то горького – то ли пороха, то ли страха. Перед ним проплывало молодое лицо с открытой улыбкой и смешливыми глазами, звучало чьё-то громкое «Держись, браток!»

Он просыпался от собственного беззвучного крика, весь в холодном поту. Сердце колотилось где-то в горле, выстукивая сумасшедший ритм, а в висках стучала тупая назойливая боль. Он лежал неподвижно, уставившись в потолок, который в предрассветной тьме казался бесконечным, давящим сводом склепа.

«Найди меня… Координаты… Вернусь»

Эти слова звенели в его ушах настойчивее любого реального звука. Они врезались в память раскалённым штыком. Мысленно, в том самом видении, он пообещал. Но что это за обещание? Где искать человека, исчезнувшего больше семидесяти пяти лет назад? Какие существуют инструкции по розыску призраков?

Отчаявшись, он часами сидел перед экраном ноутбука. Запросы «пропал без вести Игнатов Андрей Николаевич 1943» выплёвывали тысячи безликих ссылок. Он блуждал в цифровых лабиринтах электронных мемориалов, тонул в бесконечных списках на форумах поисковиков, сплошь состоящих из таких же потерянных, как он. Это было похоже на попытку найти один-единственный цветок на бескрайнем лугу, не зная, как он выглядит и пахнет.

Больше он не мог вынести этого в одиночку.

После очередной бессонной ночи Максим чувствовал себя разбитым и потерянным. Ему нужно было поговорить. С кем-то, кто не спросит с раздражением «какой ещё прадед», не посмотрит, как на сумасшедшего, и не отмахнётся. Кто поймёт.

Мысль пришла к нему неожиданно. Она была такой же ясной и неоспоримой, как голос в том кошмаре.

Аня Соколова. Невысокая, с густыми тёмно-русыми волосами, обычно собранными в хвост или заплетёнными в тугую косу, которая лежала тяжёлым жгутом на спине. В её глазах всегда горел острый, живой интерес, когда речь заходила о чём-то, что её увлекало. Она не была «ботаном». Скорее она выглядела, как неутомимый исследователь. И сейчас Максим почему-то особенно ясно представил, как эти глаза загорятся при виде шкатулки. И он также был уверен, что она не будет насмехаться над его видениями.

Её слова на уроке, которые тогда казались ему пустым пафосом, теперь обрели зловещий, пророческий смысл: «История – это не про даты в учебнике. Она про людей. Если мы их забудем, они умрут во второй раз». Его прадед не просто умер. Он требовал, чтобы его нашли.

А вдруг после спора на уроке Аня не захочет с ним разговаривать? Но выбора не было. Он заперся в комнате, но не включил, как обычно, компьютер или колонку. Пальцы сами набирали в мессенджере: «Извини», «Давай поговорим», «Я был неправ» – но стирали одно сообщение за другим. Слишком ясно представлялось, как сообщение уходит в пустоту, оставляя холодное «доставлено», или хуже того – его номер окажется заблокированным.

Мысль пойти к Ане домой казалась единственным выходом. Там она хотя бы не сможет просто удалить его из чата. Но тут же в голове всплывала картина: захлопнутая дверь, её взгляд сквозь щель, полный такого презрения, что земля уходит из-под ног.

К четырём часам внутренний маятник качнулся. Он резко поднялся с кровати, натянул первую попавшуюся куртку, закинул на плечо рюкзак и вышел, глядя под ноги, будто шёл не по своим делам, а в кабинет директора на проработку.

Перед её дверью с потёртым ковриком у порога Максим замер.

Теперь нужно было сделать самое сложное – поднять руку и позвонить.

Он вытер о джинсы вспотевшие ладони, постоял минуту на пороге, глубоко вдохнул и нажал кнопку звонка. Где-то внутри квартиры глухо прозвенело.

Сердце колотилось. Он уже готов был развернуться и сбежать, когда услышал за дверью шаги. Щелчок замка. Дверь приоткрылась.

В щели показалось раскрасневшееся лицо Ани. Волосы были собраны в небрежный пучок, несколько прядок выбились и прилипли к влажному лбу. Она взглянула на него, и её глаза округлились от удивления.

– Игнатов? – её голос звучал хрипло. – Ты чего?

– Мне… надо поговорить, – выдавил из себя Максим, чувствуя, как горит лицо. – Это важно.