Теперь его самого заставляли исполнять какую-то дурацкую формальность. «Помочь семье». «Ответственность». Какие-то древние, отжившие своё понятия. Он с ненавистью посмотрел в окно на освещённый огнями город. Его город. Его жизнь. И всё это на целое лето заменялось на пыльный чердак и молчаливого старика.

Впереди ждало худшее лето в его жизни.

В субботу утром Максим лежал на кровати, уставившись в планшет. В наушниках бушевал сложный саундтрек.

– Максим! Ты ещё жив там? – на пороге комнаты показался отец, одетый в старые джинсы и футболку. – Хватит валяться.

Максим снял наушники.

– Я не валяюсь! – ответил он, зная, что это неправда. – Аудиокнигу слушаю! По истории!

Наступила пауза. Он почти физически ощутил скептический взгляд отца. Он умел так смотреть, словно сквозь стены.

– Очень рад! Так вот, история творится прямо сейчас. Помнишь, о чём вчера говорили? Едем к деду разбирать чердак и готовиться к ремонту крыши. Собирайся.

– Па, ну я занят, – простонал Максим. – Мне с ребятами надо встретиться. Я обещал.

– Ничего страшного, в другой раз встретишься, – тон отца не допускал возражений. – У деда спина больная, одному ему не управиться. Через десять минут выезжаем. Ты у меня главный грузчик сегодня.

Новенькая папина машина медленно тащилась в пробке. Отец хмурился и давил на клаксон, отпуская в адрес наглецов короткие, отрывистые фразы. Максим вжимался в пассажирское сиденье, пальцами простукивая нервный ритм по подлокотнику. Наконец асфальт сменился щебёнкой, и машина рванула вперед, подскакивая на ухабах. Максим прильнул лбом к холодному стеклу, наблюдая, как за окном мелькает гипнотизирующая череда полей и перелесков. Ряды берёз, выстроившиеся вдоль дороги, казались ему немым кортежем, провожающим в ссылку.

Связь оборвалась вместе с последней полоской сетки на телефоне. Отец выкрутил радио громче, заглушая тишину допотопными мелодиями. Мама, приоткрывая окно, пыталась растормошить сына улыбкой:

– Смотри, Макс, красота-то какая! Воздух! Как в санатории!

Максим лишь мотнул головой, уткнувшись в телефон, и сделал глубокий вдох. Воздух и правда был другим, наполненным запахом пробуждающейся земли. Но для него это был запах тоски и полной оторванности от мира.

Деревня встретила их пустыми улицами. Куры, лениво копошащиеся в пыли, подняли переполох, нехотя уступая дорогу машине. Дом деда стоял на отшибе, тёмный и угрюмый, как скала. Крыша из выцветшего шифера казалась гигантской надгробной плитой.

Дверь скрипнула и открылась сама, словно дом вздохнул. На пороге стоял дед. Высокий, сухопарый, в потёртом комбинезоне. Его светлые, почти прозрачные глаза медленно скользнули по машине, по родителям и на мгновение задержались на внуке.

Максим потупился, делая вид, что поправляет шнурки на кроссовках. Он знал, что дед терпеть не может опозданий, а они задержались из-за него.

– Привет, дед, – выдохнул он, с усилием поднимая голову.

Дед молча кивнул, и это молчание было тяжелее крика.

В доме пахло старой древесиной, печным дымом и мятой. Обстановка была простой: огромная русская печь, деревянный стол, лавки, на стене ковёр с оленями и старые часы с маятником, мерно тикающие в углу. Позапрошлый век. Максиму стало не по себе.

– Ну как здоровье, пап? – голос мамы прозвучал неестественно бодро.

– Пошаливает, – отрезал дед, не глядя на неё. – Крыша вон течёт, а на чердак уже не залезешь.

– Ничего, бать, – хлопнул по столу ладонью отец. – Сейчас мы с Максимом чердак в два счёта разберём и наскоро подлатаем. А летом и крышу починим.

Взгляд деда настиг, как луч прожектора. Сухой, не моргающий. Максим попытался удержать его, но веки сами собой дрогнули, и он отвел глаза куда-то в сторону, к потёртому краю скатерти. По спине, от шеи до поясницы, проползла стылая мурашка.

Максим, нехотя отправив в рот последний кусок пирожка, поплелся следом за дедом и отцом, намеренно замедляя шаг. Лестница на чердак скрипела под ногами, словно жалуясь на каждое движение.

Воздух под нагретой крышей ударил в лицо спёртым теплом и сладковато-пыльным вкусом, от которого першило в горле. Максим сморщился, проводя рукой по носу, чтобы сдержать чихание. Свет едва пробивался сквозь запылённое окно.

Дед Борис, не обращая внимания на хаос, уверенно направился к огромному сундуку, покрытому толстым слоем пыли и паутины, которая колыхалась при его движении, как серые знамена.

– Осторожней, батя, – Дмитрий сделал шаг вперед. – Давай я.

– Сам справлюсь, – буркнул дед, но отступил, вытирая пот со лба. Его плечи слегка опустились, выдавая усталость.

Максим медленно обвёл взглядом царство хаоса и засунул руки поглубже в карманы. Чердак был забит реликвиями прошлого: скрюченные велосипедные рамы, груды пожелтевших газет, старый бабушкин манекен без руки, смотрящий в пустоту стеклянными глазами. Казалось, здесь хранилось всё, что когда-либо переставало быть нужным, но по каким-то неведомым причинам избежало мусорной ямы.

– Так, боец! – Отец, уже успевший влезть головой в паутину, держал в руках какой-то старый ящик. Паутина серебристой нитью цеплялась за его волосы. – Вещи рассортировать. Задача ясна?

– Какая задача? – Максим сделал последнюю попытку саботажа, скрестив руки на груди. – Выбросить всё, что не приколочено? Так давайте сразу скинем всё вниз и вывезем. Зачем это трогать, перебирать?

Отец поставил ящик, смахнул с лица липкие нити и посмотрел на сына с тем самым знакомым выражением – смесью разочарования и раздражения. Именно этот взгляд заставлял Максима закипать внутри.

– Потому что это не «всё», Максим. Это память. Мы не на свалке. Разбираем. Всё, что не нужно, – на выброс. Всё, что может иметь хоть какую-то ценность, – складываем вот здесь. Всё, что сомнительно, – ко мне на разборку. Вопросы есть?

– Один, – мрачно ответил Максим, пнув носком ботинка ближайшую стопку журналов. – Это точно нельзя отложить?

– Нельзя, – ухмыльнулся Дмитрий. – Трудовое воспитание развивает характер.

– Понятно, – Максим без энтузиазма окинул взглядом скопище коробок. – А что здесь вообще может иметь ценность? Кроме, ну, музейных экспонатов? Вот, например, эта коробка с журналами «Огонёк» за 1973 год? Её на помойку или в сейф класть?

– Ко мне на разбор, – невозмутимо парировал отец. – Архивный подход, Максим. Не выбрасывать, а разбирать. Понял? И без сарказма.

В голове у Макса тут же всплыл образ Ани Соколовой. Ей бы это понравилось. Копошиться в этом старье. Она как-то рассказывала, что по выходным ездит в архивы, ищет информацию о сражениях и о погибших. Для Максима это звучало как квест уровня «мазохизм». А она говорила об этом с таким энтузиазмом…

– Ладно, ладно, – сдался он, с силой сдувая хлопья с ближайшей коробки. – Буду разбирать ваш архив. Только если задохнусь в пыли, виноваты будете вы.

Отец хмыкнул.

– Считай, что проходишь курсы юного архивариуса. Пригодится в жизни. Держу кулаки, чтобы ты нашёл хоть один стоящий артефакт.

Он спустился вниз, оставив сына наедине с «архивом».

Максим с ненавистью пнул ногой ближайшую коробку. Оттуда повалил густой запах старой бумаги и мышей. «Юный архивариус, ага… Аня бы точно оценила», – с ехидцей подумал он, натягивая капюшон на голову, как скафандр.

Работа оказалась адской. Пыль щекотала нос, забивалась под одежду, лезла в глаза. Максим, морщась, перетаскивал стопки журналов, коробки с игрушками, из которых сыпался серебристый дождик. Руки стали серыми, на худи выступили тёмные пятна пота.

«Пацаны сейчас готовятся к турниру по «Авиакомбату», а я? Ну почему я должен таскать это старьё? Так можно и из команды вылететь! – Максим зло пнул очередную коробку, и из неё вылетело облачко пыли. – Этот хлам мог бы подождать ещё лет сто».

Мысль о том, что всё это нужно разобрать, вызывала тошнотворную тоску. Он уже мысленно смирился с унылой участью, когда, оттаскивая очередную коробку, взглянул в дальний угол. Под балкой, куда почти не добирался свет, пыль лежала пушистым нетронутым ковром. Но что-то нарушало идеальную поверхность – смутный контур, странная тень. Максим кряхтя протиснулся между грудой старых рам и ящиком с ржавым железом, чувствуя, как сердце неожиданно застучало чаще. Лень и раздражение вступили в борьбу с внезапно проснувшимся любопытством. Любопытство, подогретое скукой, победило.