© Кандыбович Л. В., 2026

© Издание, оформление. ООО Группа Компаний «РИПОЛ классик», 2026

Воздух в классе был спёртым и густым, как кисель. Пылинки лениво танцевали в луче света, падавшем от окна прямо на учебник истории, открытый на странице с чёрно-белыми фотографиями военных лет. Максим откинулся на спинку стула и водил пальцем по экрану смартфона под партой. Очередной клик – и его губы расплылись в улыбке. В турнирной таблице любимой стрелялки он увидел своё имя среди лучших игроков. Голос учителя, Аркадия Семеновича, доносился до него, как далёкий монотонный гул, в котором тонули отдельные слова: «…подвиг…», «…ценою жизни…», «…долг памяти…».

– Максим, ты нас слышишь?

Голос прозвучал прямо над ухом. Максим вздрогнул. Ребята смотрели на него с насмешливым любопытством. Аркадий Семёнович стоял рядом, поглаживая густую, с проседью, бороду.

– Я спросил, что ты думаешь о значении партизанского движения в годы Великой Отечественной войны? Или твой телефон предлагает более захватывающую версию событий?

Все головы повернулись к нему. Максим заметил, как Виолетта ехидно скривила губы, и его щёки заполыхали. Он ненавидел, когда его ловили врасплох.

– Я думаю, что оно было… важным, – буркнул он.

– Как оригинально, – сухо заметил учитель. – А что для тебя, Максим, значит слово «патриотизм» сегодня? Не из учебника, а твоё личное мнение.

Максим поморщился. Он терпеть не мог эти «личные мнения», когда ждут только одного – правильного, предсказуемого ответа.

– Ну… любить свою страну, – начал он нехотя.

– И как это проявляется сегодня? Ходить на парад 9 мая? Цеплять на машину георгиевскую ленточку? Репостить патриотичные картинки? – В голосе Аркадия Семёновича не было насмешки, был будничный вопрошающий тон, который раздражал ещё больше.

Позади кто-то нарочито громко зевнул. Знакомое чувство раздражения подкатило к горлу Максима.

– А что, разве нет? – Максим почувствовал, как жар поднимается к ушам. Голос сорвался громче, чем он хотел. – Ну да! Посмотрят парад по телеку, всплакнут, а через два дня… забудут. Ну и что? Ритуал.

С задней парты фыркнули.

– Точно, – голос Комарова, сквозь сдерживаемый смех. – Деменция, а не патриотизм.

– Да нет, это ритуал – ежегодный вызов духов предков в гимнастёрках…

В классе прокатился короткий, одобряющий гогот. Максим почувствовал прилив сил.

– Игнатов, ты идиот! – стул с визгом отъехал, и Аня вскочила, сжав кулаки, но не на Комарова, а прямо на Максима. – Тебя бы просто не было! Ни тебя, ни твоего папочки с его кредитами! Если бы не такие, как мой дед, который поднимался в атаку на колючку, вы бы сейчас немецкий в школе учили, а не в телефонах сидели! Это судьбы людей, а не даты в учебнике, это кровь!

– Что? – перебил Максим, уже наслаждаясь. – Судьбы? Ну-ну, расскажи.

– Да! Это судьбы людей. И те, кто жив, и те, кто не вернулся, они… они связаны и заслуживают уважения!

Максим насмешливо оглядел Соколову. Её трудно было не заметить, потому что она была одета не в безликую школьную форму, а в тёмно-зелёные грубые брюки, заправленные в высокие ботинки, и просторную рубашку защитного цвета. Высокая, худая, с резкими чертами лица, прямыми выцветшими бровями и глазами неопределённого серо-зелёного цвета, в которых сейчас плясали искры гнева. Её лицо мелькало в школьных пабликах обычно где-нибудь на фото с субботников или с исторических квестов. Максиму она казалась инопланетянкой.

– А ты, Соколова, похоже, в партизаны собралась, – Виолетта закатила глаза и сложила губы хоботком.

– Да, собралась! – Аня выпрямилась, как струна, и сощурила глаза. – На «Вахту памяти»… без вести пропавших солдат поднимать.

– Эти дурацкие кости, эта вечная память… – Виолетта с напускным равнодушием закатила глаза. – Зачем это всё, если нельзя сфоткаться и получить лайки? Нет, это просто ненормально.

– Конечно, – прыснул Кирилл, – ты туда не пойдёшь, потому что за кости лайки не ставят.

– Мой дед тоже где-то воевал, в Афгане, кажется, – скривилась она, – но он хотя бы квартиру в центре после этого получил, а не в земле валяется. Нормальные люди думают о будущем, а не копаются в грязи.

В классе повисла тишина, нарушаемая лишь покашливанием и скрипом стульев. Виолетта скучающе смотрела в окно и постукивала длинными разноцветными ногтями по парте.

– И что? – громко, на весь класс, произнес Максим. – Нашли кости. Похоронили. Ну и что изменилось? Мир стал лучше? Курс доллара упал? Вы, Соколова, прямо как секта. Ходите, ищете «сакральные знания», а по факту – навязываете всем чувство вины. Я никому ничего не должен. Тем более тем, кто умер до моего рождения. Это их выбор был – воевать, не мой.

Несколько ребят с задних парт фыркнули. Аня покраснела, но не смутилась.

– Изменилось то, что несколько солдат перестали быть без вести пропавшими, Максим, – холодно парировала она.

– Ага. Закопали кости с почестями. Патриотично. Только вот нафига это мне? Или им? – Максим мотнул головой в сторону класса.

– У одного из них, лейтенанта, внутри истлевшего кармана нашли письмо. Там было написано: «Дочка, я тебя очень люблю. Расти большой». Ему было двадцать два. У него выросла дочь и внуки. И некому было бы прийти на могилу, если бы не мы. – Она перевела дух. В классе стало очень тихо. – А ты говоришь – нафига. Вот для этого.

– Ну, не все же могут играть в копателей, как ты, Соколова.

– Это не игра! Это долг. Память. А вы все… – у Ани дрогнул голос, в нём впервые прорвалась обида. Она обвела взглядом класс, – вы все просто… Сидите в своих соцсетях, как дохлые мухи в паутине, и думаете, что мир начался с вашего рождения.

– Ой, завела шарманку! – не унимался Максим, чувствуя поддержку одноклассников. – «Долг, память, предки». Может, ещё военные песни споём? У меня дед вон тоже о войне только и говорит, отец мой уже бесится. Прошлое надо отпускать, а не ковыряться в нём, как в помойке.

Аня смотрела на него с таким горьким недоумением, что ему на секунду стало не по себе. Но он лишь надвинул капюшон худи пониже на лоб.

– Ты просто ничего не понимаешь, Игнатов, – тихо сказала она. – И не хочешь понимать. Тебе страшно. Страшно узнать, что твой комфортный мирок построен на костях таких же, как ты, пацанов, которые не струсили. История – это не про даты в учебнике. Она про людей. Если мы их забудем, они умрут во второй раз.

Максим открыл рот, чтобы выдать очередную колкость, но осёкся. На него смотрели. Кирилл, который только что хлопал его по плечу, вдруг отвернулся и уставился в окно. Даже Виолетта перестала стучать ногтями. В этой тишине его «детка, не неси чушь» прозвучало жалко и глупо.

– …Иди ты, – буркнул он в пустоту, пряча глаза.

«Пацаны, которые не струсили». Слова застряли в голове, как заноза. Он злился на Аню, на этот дурацкий класс, на себя. Потому что где-то очень глубоко шевельнулось мерзкое, липкое сомнение: а струсил бы он сам?

– Аня, Максим, достаточно, – строго вмешался Аркадий Семёнович, до этого спокойно наблюдавший за спором. – Тема важная и болезненная для многих. Давайте проявлять уважение.

– Вот и я говорю: картинки – это знак уважения! – хохотнул Комаров. – Я его проявляю.

– Знак уважения к чему? К истории или к традиции показать себя? – поинтересовался Аркадий Семёнович.

– Мне кажется, – не унималась Соколова, – что настоящая память должна длиться дольше, чем один день в году с парадом. Это не должно быть… обязаловкой.

Максим заметил, как на него с интересом смотрит Виолетта, и почувствовал азарт. Тем более учитель сам спровоцировал класс на спор.

– А что в этом плохого? – он выпрямился. – Людям нравится праздник. 9 мая – выходной день. А то, что это «обязаловка»… Ну, так у нас много что обязаловка. Уроки, например. Это не значит, что они не нужны.