Рисунки, которые Полина приготовила, мне понравились. Несколько акварелей — пейзажи, еще графика, но там, в основном, Анька изображена — с ухватом, на фоне русской печки, на берегу реки с книжечкой, а еще с козой. Вот, с козой, это вообще шикарно! Выпросить, что ли, в коллекцию?
Ежели не примут сестренку в Рисовальную школу, так я ее на хрен закрою. Или директора в тюрьму упеку.
— Нет, с Иваном что-то не то, — подала голос Полина. И тоже, как-то обеспокоенно.
Я поднял взгляд, увидел, что на меня смотрят три пары девичьих глаз, включая карие — самые прекрасные на свете.
— Девчонки, да вы чего? — слегка испугался я.
— Да, Иван Александрович, определенно заболел, — тоном фельдшерицы со стажем сказала Анька. Посмотрев на меня, спросила: — А где твое традиционное: «А почему я?»
— Нет, Ваня обычно говорит: «А чё сразу я-то?» — поправила подружку Лена.
Полина поддакнула:
— Еще он может сказать — уселись мне на шею, и ножки свесили.
— А некоторые не ножки свесили, а копытца, — хмыкнул я. — Привыкли, что чуть что — все Ваня-Ваня… А чё сразу Ваня-то?
— Ну вот, слава богу, традиции соблюдены, — выдохнула Анька. — Ванечка поворчал для приличия, но согласился.
Правильно, согласился. Три девки в доме, куда деваться?
И вот мы с Полиной уже входим в здание на Университетской набережной (что тут в моем времени? Академия художеств? Нет, не она).
— Записываться пришли, молодые люди? — спросил нас служитель, недоверчиво посмотрев на мои петлицы, на крест святого Станислава. А еще на барышню в дорогом осеннем пальто.
— А что вас смущает? — холодно поинтересовался я, положив папку с рисунками на стул и принимаясь помогать Полине освободиться от верхней одежды.
— Виноват, ваше высокоблагородие, просто к нам народ попроще приходит, — принялся оправдываться служитель, а когда я попытался сдать ему пальто сестренки, замахал руками и заартачился: — Нет, ваше высокоблагородие, не возьму.
— Не понял… — грозно прищурился я. — Тебя, милейший, на кой хрен сюда поставили? Язык затачивать или как?
Служитель перепугался, но сдаваться не собирался.
— Так пальтецо-то у барышни дорогущее, а народ у нас всякий ходит, особенно художники, которым на опохмелку не хватает. Сопрут ведь, а с меня потом спросят, да еще из моего же жалованья вычтут, а оно у меня и всего-то восемь рублей. Был у нас тут ученик из Академии — Сашкой звали, фамилию не припомню, как-то на Пэ, так он шубу самого господина Репина спер, да и пропил. Ладно, что Илья Ефимович и Сашку и меня простил, а иначе бы вовек не рассчитаться было. А я старый — где мне за всей одежкой уследить? Пусть барышня лучше одежку с собой берет. И в мастерских имеются вешалки, и в канцелярии.
Я мысленно выругался, но материться вслух при Полинке было неловко, поэтому, прихватив пальто сестренки, пошел наверх, в канцелярию.
Есть у меня один знакомый художник, и имя у него тоже самое, и фамилия у него на ту же букву, но вряд ли это он. Мало ли Сашек-художников на свете? Нет, наш Сашка Прибылов парень порядочный, пусть и пьяница. Не стал бы он красть шубу у самого Репина. Нет, даже если бы и спер, то не для того, чтобы пропить, а исключительно для того, чтобы из шубы великого художника кисточки делать. Я бы даже за такое дело и браться не стал — нет умысла на совершение кражи.
В канцелярии меня встретила мрачная личность в затрапезном сюртуке. Услышав фамилию кандидатки в ученицы, канцелярист кивнул, поворошил бумаги и вытащил прошение.
— Есть такая. Прошение от Полины Андреевны Онциферовой, заверено ее опекуном — графом Чернавским, имеется резолюция господина директора. Вы, сударь, граф Чернавский и есть?
— Чернавский-младший, представитель опекуна, — сообщил я.
Я малость удивился, что здесь меня не знают, но представители мира искусства — они не от мира сего, будь ты художник, а будь ты чиновник от искусства.
— А, неважно, — отмахнулся канцелярист. — Главное, чтобы Евгений Александрович рисунки принял. А вы бумажку подпишите, что в случае зачисления обязуетесь барышню содержать и вовремя оплату вносить. Можно и потом, но коли не примут, я бумажечку изорву, вот и все.
Анька бы поворчала — дескать, бумагу зря переводят, но я не стал. Просто подписал «гарантийное» письмо, уже отпечатанное, оставалось только вписать фамилию и имя Полины, да расписаться.
— Вы, господин Чернавский, лучше погуляйте пока, а барышне с рисунками в соседнюю комнату следует пройти. Там сам господин Сабанеев сидит, а посторонним туда нельзя.
Собрался возмутиться — а чего это я пришел, если меня не желают пропускать, но Полинка замотала головой:
— Иван, ты лучше на улице побудь. Я с тобой волноваться буду.
Нет, точно, зачем я вообще с ней поехал? Но спорить не стал, а вышел и пошел к Неве.
Вода по осени отступила от гранитных берегов Невы, освобождая узкую — не больше сажени, полоску, за которой виднелись ровные ряды почерневших и полусгнивших от времени свай, напоминающих черные зубы покойника. Тьфу ты, ну и сравнение!
Историк, дремавший во мне, немедленно проснулся, вылез наружу, принялся прикидывать — а каков возраст дерева? В том смысле, не самой древесины, а когда сваи вбивали? Явно, до заключения Невы в гранитный панцирь. Начал прикидывать — а с чем, или с кем у меня ассоциируется гранит? Разумеется, с Александром Сергеевичем, которого художники любят изображать на фоне брегов Невы. Еще рисунки с Эдгаром По, собиравшемуся спрыгнуть с Львиного моста[15]. Впрочем, этот мост перекинут через канал Грибоедова, но для художников это без разницы. Есть вода, имеется гранит, значит — Санкт-Петербург.
Значит, в первой половине XIX столетия берега уже одели в гранит. А поконкретнее? Если действовать методом исключения, то откинем Петра Великого — первому императору не до того было, Петр IIи Анна Иоанновна — тоже сомнительно. Эти вообще Москву предпочитали. Теоретически, Елизавета Петровна могла, но у нее всегда с деньгами было плохо. Даже за Зимний дворец осталась должна. Значит, остается матушка Екатерина Великая. Вероятно, именно при ней и начали «гранитить» берега.
Ну ладно, со сваями разобрался, а что за человек бродит вдоль отступившей воды? Мусорщик, что ли? Но на птенца Вяземской лавры не похож, одет прилично, в плаще, в картузе, да еще и в сапогах. Тощий, правда, но это не показатель.
А что за рогатина у него? Держит ее за «загогулины», словно «лозоходец», отыскивающий воду. Ага, рядом с Невой…
Будь это в моем времени, решил бы, что это «кладоискатель», отыскивающий с помощью металлоискателя утерянные сережки, кольца или монетки. Бродят у нас такие по пляжам, что-то отыскивают. Сомневаюсь, что убитое на поиск «сокровищ» время компенсируется находками, у них, скорее, просто хобби такое.
Не выдержав, спустился вниз к реке и, рискуя испачкать свои ботинки (а калоши-то я сегодня забыл!) пошел по отмели к «кладоискателю».
По внешнему виду понять сложно — из простых человек, или из «благородных».
— Здравствуйте, — обратился я подчеркнуто-нейтрально, но улыбку нацепил. — Умираю от любопытства — а чем это вы таким заняты?
— Любопытство кошку сгубило, — буркнул «лозоходец».
Не слишком-то человек вежлив. Но в тоже время — откровенно мне не хамит.
— Не скажите, — покачал я головой, — кошка — существо умное, и от любопытства она умирать не станет, а вовремя убежит. А вот вы, как я вижу, занимаетесь поиском чего-то такого, интересного. Видел как-то, как воду с помощью рогатины отыскали[16], а вот чтобы по берегу Невы — первый раз вижу. Рогатина у вас из чего? Из ивы?
«Лозоходец» на минуту прервал свою работу, осмотрел на меня с ног до головы, потом ответил:
— Чтобы что-то найти — нужно об этом думать. Хочешь отыскать воду — думай про воду. А я про серебро думаю. А рогульку надо из ореха брать, орех надежнее.
