Решив, что пора и честь знать, я поклонился публике.

— Господа, мне кажется, идея строительства железной дороги неплоха, и государь император будет рад, если ученые поддержат этот проект. А маршрут для топографов можно согласовать в рабочем порядке. Благодарю вас за внимание и за потраченное на меня время.

Вот, теперь попробуйте-ка не поддержать.

Мой непосредственный начальник, помощник окружного прокурора господин Бобрищев-Пушкин влетел в кабинет с непривычной для его должности и комплекции поспешностью. Вместо того, чтобы поприветствовать подчиненного, нервно спросил:

— Иван Александрович, вы очень заняты?

— Не очень, — честно ответил я, хотя мог бы и соврать, а мне бы за это ничего не было. Но врать начальству я не привык, а дел у меня и на самом деле (тьфу ты, опять тавтология) нет.

— Я вас умоляю — допросите, вернее — поговорите с доктором Сидоровым, которого нам полиция доставила.

Я озадаченно уставился на коллежского советника.

— В смысле, доставила? А на кой мне какой-то доктор?

— Ошибка у нас вышла, доставили не того. Сидоров нужен — доктор философии, он у нас по делу о фальшивых векселях проходит, я сам это дело веду, а привезли лекаря, который в соседнем доме живет. Городовой внизу с этим Сидоровым сидит. Я сейчас курьера пошлю, чтобы привел.

— Так принести человеку извинения, вот и все, — пожал я плечами. — Надеюсь, все правильно поймет. Ежели что — свалим все на полицию, мол, дома перепутали.

Бобрищев-Пушкин посмотрел на меня умоляющим взором.

— Не успеваю я извинения принести, убегаю, процесс у меня, — чуть не плача произнес он. — Нужно, чтобы извинение принес человек солидный, при высоком чине. Уж примите грех на душу. А я вас потом на недельку… даже на две прикрою, если куда-то понадобится.

Вот с этого и надо было начинать — неделя отгулов за пять минут стыда за чужую глупость. Я махнул рукой — дескать, черт с вами, бегите на процесс, приму удар на себя.

Дмитрий Иванович Сидоров — мужчина лет за сорок, полноватый.

— Вы можете ответить, почему меня к вам доставили? — гневно спросил медик. — Да еще так, словно преступника, с городовым!

Доктор гневался, но словно бы нарочито. Чего это он? Такое впечатление, что чего-то боится. Впрочем, любому человеку станет не по себе, если его привезли с полицейским.

— У вас имеются какие-то претензии к городовому? — поинтересовался я. — Он вам грубил? Рукоприкладствовал? Если да — то сразу же напишите жалобу, полицейский чин будет наказан. А я, в свою очередь…

Я собрался принести извинения от имени Окружной прокуратуры, но врач меня перебил.

— Еще чего не хватало — писать жалобы! — фыркнул Дмитрий Иванович. — Я человек занятой, мне некогда заниматься сутяжничеством. Между прочем, пока я здесь, меня пациенты ждут. Если с кем-то из них случиться летальный случай — виноваты будет вы. И сообщите свою фамилию и должность.

— Значит, жалоб на действия городового у вас нет, — констатировал я, пропуская мимо ушей «летальный случай». — Если вас интересует моя фамилия и должность, отвечаю — следователь по важнейшим делам Чернавский. Я хотел…

И вновь мне не дали договорить до конца.

— Чернавский? — растерянно выдохнул доктор. — Сам Чернавский?

— А что не так? — насторожился я.

— Не думал, что следователи по важнейшим делам — лучшие следователи империи, — уточнил лекарь, — занимаются такой мелочью, как аборты.

Доктор, ерш твою медь! Ну кто же тебя за язык-то тянул? А теперь мне деваться некуда.

— А в чем вас еще обвинить можно? — полюбопытствовал я. Предложил: — Ежели вы заговор против государя составили, бомбу с часовым механизмом под кроватью прячете, только скажите, я вас сразу в этом и обвиню. Жалко мне, что ли? Но вы ведь точно, что заговора не затевали. У вас другое…

Доктор только криво улыбнулся, а я на автомате подтянул к себе томик «Уложения о наказаниях 1845 года» с дополнениями от 1851-го. Где там статья про аборты?

Доктор посмотрел на меня исподлобья, перевел взгляд на кодекс и глухо выдавил:

— Я знаю этот закон. В университете мы тоже изучали юриспруденцию. Статья 1462 Уложения. Хотите, я ее наизусть прочту?

Не дожидаясь ответа, Сидоров принялся монотонно читать:

— Кто с ведома и по согласию самой беременной женщины, употребит с умыслом либо средство для изгнания плода ее, тот за сие подвергается лишению всех прав состояния и ссылке на поселение в отдаленнейших местах Сибири.

— Похвально, — похвалил я эскулапа. — Тогда поясните, отчего же вы, дипломированный лекарь, решились нарушить эту статью? А самое скверное, господин доктор, — сделал я паузу, вспоминая статьи Уложения, — что следующая статья Уложения — 1463 предусматривает ужесточение наказания для врачей и для акушерок. То есть — наличие медицинского образования является отягчающим обстоятельством. Молите бога, чтобы у вашей пациентки все обошлось.

А если у доктора пациентка была давно? Или она не одна? Ладно, теперь уже поздно.

— Все обошлось, — пробурчал доктор, уставившись в одну точку. — Не далее, как вчера вечером я заезжал к Людмиле Сергеевне, чтобы справиться о ее здоровье. Заверяю — чувствует она себя неплохо, уже и по дому ходит.

Доктор, чем бы мне в тебя кинуть? Уложением о наказаниях?

— Пишите, — решительно сказал доктор. — Я, частнопрактикующий врач Сидоров, сделал незаконный аборт госпоже Соловьевой — супруге коллежского асессора, раскаиваюсь и все прочее. Да, за свою работу получил от мужа госпожи Соловьевой сорок рублей.

Еще разок мысленно выругавшись, придвинул доктору Сидорову чистый лист бумаги и кивнул на чернильный прибор.

— Лучше всего, если вы дадите чистосердечное признание. Укажите — фамилию, возраст, вероисповедание и прочее… Уверяю, что явка с повинной станет смягчающим обстоятельством.

Сидоров писал минут десять. Закончив, с облегчением вздохнул.

— Ну вот, камень с души. А я уже неделю переживаю — как же так?

Эх, господин доктор. Судя по всему, вы честный человек и нарушаете закон впервые.

— Я с собой никаких вещей не взял. Ни смены белья, ни даже зубной щетки, — вздохнул Сидоров. — Вы ведь меня сейчас под арест отправите?

— Зачем вас под арест отправлять? — успокоил я медика. — Напишете мне расписку, что никуда не уедете, вот и все. Пойдете домой, если понадобитесь — вас вызовут. А уж после суда видно будет. Но это не мне решать.

Я сейчас явку с повинной Бобрищеву-Пушкину отдам, пусть сам решает — передавать дело кому-то из моих коллег, нет ли. Но я уж точно этим заниматься не стану.

Дмитрий Иванович, слегка успокоившийся, спросил:

— Как вы считаете, сколько мне теперь светит?

— Ого, а вы человек прагматичный, — восхитился я. Подумав, сказал: — Вообще-то, от четырех до десяти лет, но в вашем случае не больше четырех, коль скоро женщина осталась жива, и к вам у нее претензий не будет.

— Претензий у нее не будет… — обиженно фыркнул доктор. — Ее-то присяжные наверняка оправдают, скажут — попала в невыносимые жизненные обстоятельства, а мне срок дадут.

— Сталкивались с подобным? — невинно поинтересовался я, хотя уверен, что Сидоров ни под судом, ни под следствием не состоял. Впрочем, все бывает впервые.

— Сам — боже упаси, а вот коллега мой влип. Попросила дамочка помочь, он и помог. Даже и денег-то всего ничего взял — двадцать рублей. А вот как ее муж явился — тот сразу полицию вызвал. Дамочке-то хоть бы хны — поплакала на суде, ее пожалели — жизненные обстоятельства, у мужа не хватает средств для седьмого ребенка, рожать устала, забыла — когда в последний раз высыпалась, на няньку-то денег нет. Определили невиновной, а моему коллеге пять лет ссылки назначили. Сидит сейчас где-то в Тобольске, водку пьет.

Елки-палки, а ведь доктор, в какой-то мере прав. На аборт решилась женщина, а сам он только орудие. Но мог бы и отказаться. Мог бы, но, что тогда? Эта самая коллежская асессорша Соловьева пошла бы искать какую-нибудь знахарку, а кто знает, чтобы случилось? Сетовать, что аборты запрещены, нужно их разрешить? Согласен. Но они, покамест, запрещены и я следователь, неожиданно раскрывший преступление, обязан отреагировать.