Вон, перед доктором Бороздиным, который водил девчонок к больной девушке, Анечка извинилась, но отстранять того от ведения практики не пришлось — уволился сам, потому что фрейлина так и сказала — мол, приношу свои извинения за невежественного осла, но мнение о вашей некомпетентности оставляю себе, а также считаю, что вам нет места среди медиков, потому что клятва Гиппократа для вас пустой звук.

Маменька из-за этого слегка осерчала, но позже, поговорив с Бородиным и прочими, сменила гнев на милость.

— Аня, там вообще речь не о внутренней дисциплине, а о другом, — сказала-таки маменька и уточнила: — О личной жизни барышни.

Личная жизнь — понятие растяжимое. Это может быть и болезнь родных, и беременность, и предполагаемая свадьба. И еще много что. Словом — все то, что мешает студентке-медичке получать образование и может стать поводом для отчисления. Тут даже «тяжелая кавалерия» в лице названной дочери не поможет, а решение придется принимать руководству училища.

После ужина Анька сделала круглые глаза и заявила:

— А у Полины имеется деловое предложение! Не хотите послушать?

Полинка — святая душа, подпавшая под дурное влияние сестрички, немедленно надулась от собственной значимости и закивала.

Батюшка переглянулся с матушкой, оба скривились, и товарищ министра твердо сказал:

— Если опять какое-нибудь коммерческое предприятие, то это без нас. Мне уже и так перед сослуживцами неудобно, что мой сын… — сделал он паузу, — и прочие домочадцы, которые фрейлины и графини…

— Саша, не обобщай, — перебила его матушка. — Не все графини этого дома пишут рассказы. — Посмотрев на невестку, улыбнулась. — Пишут лишь те, у которых таланта хватает.

— Кхе… — кашлянул батюшка, потом нашелся. — Вот и я говорю, что некоторые графини, а еще фрейлины, сказки с рассказами пишут. Но мало того, что пишут, так они еще и деньги за это берут.

Опять отец за свое. А мы дружненько промолчали, не напоминая, что и сам-то Чернавский-старший вложил изрядные денежки в акции еще не построенного Череповецкого паровозостроительного завода. Но, как говорят, вкладывать средства в ценные бумаги — «это другое». Это все равно, что получать арендную плату от поместий. Опять-таки — оба Толстых, которые графы, бесплатно не писали.

И как хорошо, что мы скрываем от старших наше участие в фармацевтическом бизнесе, в котором графиня Чернавская-младшая является совладелицей целого концерна. Или, как правильно называть четыре аптеки, две лаборатории по производству лекарств, а с недавнего времени еще и береговой участок на Черном море, где заготавливают морскую соль и везут ее в столицу?

Супруга недавно получила выписку из Приходных журналов фармацевтической фирмы Бахаревых и слегка обалдела… Нет, моя любимая барышня обалдеть не может, стало быть — пришла в изумление, обнаружив, что на ее счет переведено около сорока тысяч. Лене по нашему устному соглашению полагается треть, но это немало. Считай — десять генеральских окладов.

Недавно договор с братьями Бахаревыми был пересмотрен. Как-никак, совладелица фирмы стала графиней, а графам полагается не десять процентов от прибыли, а побольше. Анька хотела тридцать, братья упирались, предлагая пятнадцать. Сошлись, как водится, на двадцати… Ежели бы это им показалось много — разорвали бы договор, но коли согласны, выгода от сотрудничества с нами имеется. Значит, личная «копилочка» моей Лены еще пополнится, а к тому времени, когда ее братец получит погоны, у него появятся деньги на полярную экспедицию. И я не считаю выплат гонораров и роялти от издателей, положенных Лене как соавтору. Но сколько там «набежало», не знаю, потому что за общей казной следит Анька. Как-то сказала, что у нас там не то сто тысяч, не то сто двадцать. Но в писательском бизнесе мы давно, а в фармацевтическом всего лишь четыре месяца. Правильно говорят, что самый прибыльный бизнес, после похоронного, медицинский.

Анна Игнатьевна теперь ходит и чешет затылок, раздумывая — а не организовать ли нам собственную аптеку? Теоретически, это вполне возможно, но стоит ли заморачиваться? Нужно помещение, нужен провизор, нужны аптекари, а еще — толковый управляющий, способный организовать производство. Так что, я пока против, но понимаю, что со временем Анька меня «дожмет», особенно, если ей удастся переманить на мою сторону Леночку.

Старшее поколение отправилось отдыхать, младшее, подождав, пока Лена не даст соответствующие указания горничным, типа — девушки, вы молодцы, посуду можете уносить, не забудьте про графинчик для Александра Ивановича, ушло в мой кабинет, который превращается в зал совещаний.

Анна Игнатьевна, разумеется, сразу же уселась на мое место. Мало ей, что любимый стол «отжала», так и теперь…

Ухватив фрейлину за ухо (легонечко, чтобы только обозначить намерения), согнал с места.

— Б-гысь, беспредельщица!

— Братец, ты фараон и тиран! — не осталась в долгу сестричка, но стул освободила.

— Тиран — принимаю, а фараонами называют частных приставов, — хмыкнул я, усаживаясь на свое законное место.

— А разве фараонами не всех полицейских называют? — удивилась Полина, уже привыкшая к нашим перепалкам.

— Всех полицейских именуют «фараоново племя», — важно пояснил я. — А если по отдельности, то «фараоном» именуют самого пристава, его помощника «антихристом», околоточного надзирателя «серым бароном», а простого городового «духом».

Мои барышни, включая «замужнюю даму», с уважением посмотрели на меня, а я гордо поднял нос. Не скрою, сам лишь недавно узнал тонкости воровского арго. Спасибо Сыскной полиции, просветили. У полицейских имелось еще одно прозвище, которое они особенно не любили — «крючок». Не знаю, что в нем такого неприличного, но это ладно.

— И какие деловые предложения у Полины? — поинтересовался я.

Полина Андреевна посмотрела на сестричку и попросила:

— Аня, давай ты сама все скажешь, у тебя лучше получится.

Анька спорить не стала, тем более, у нее и на самом деле разъяснения получались более четкими и обстоятельными, нежели у Полинки.

— Вместе с Полиной учится Клара Шпис — младшая сестра Альберта Робертовича Шписа, — начала повествование Анна. — А Альберт Робертович является владельцем «Общества табачных изделий Лаферм». Клара у Полины спросила — не может ли ее брат встретиться с ее братом? Ну, ты понял.

Ага, это я понял. Клара желает, чтобы я встретился с ее братом. И брат, ежели сестра учится в самой дорогой гимназии России, где за обучение берут двести рублей в год (прислуга живет на сто рублей в год), человек богатый.

— Кстати, — вмешалась Полинка, — общество является Поставщиком двора Его Императорского Величества, а наша государыня как раз любит папиросы «Ферезли».

Название общества мне ни о чем не говорило, да и не был я знатоком табачных изделий[10]. А вот про папиросы «Ферезли» — длинные и тонкие знал. Их у нас и Бобрищев-Пушкин курит, и Случевский, председатель суда. Еще я знаю про папиросы «Пажеские», которые иной раз курит отец — толстые и короткие. Еще есть «Трезвон» — самые дешевые и вонючие. «Папиросы „Трезвон“ — три копейки вагон!»

«Трезвон» покуривают канцеляристы, а еще гимназисты, потому что на приличные папиросы у них нет денег. Окружной прокурор, кстати, уже дал распоряжение — всех, кто курит «Трезвон», выгонять из здания суда на улицу.

Но чаще всего народ употребляет собственноручно набитые папиросы, это дешевле. Купи специальную машинку для набивки, гильзы и табак — и радуйся. Лень набивать, жалко двух рублей на машинку (штука, напоминающая шприц), отдай «табачнице» — вдове, или многодетной мещанке, желающей малость подзаработать. Если отдавать табачнице свои гильзы и собственный табак, то тысяча папирос обойдется в рубль. Кажется, деньги небольшие, но лучше, чем ничего.

Но государыня курит покупные папиросы, да еще умудряется заниматься гимнастикой. Честь ей и хвала.

— И что от нас хочет господин Шпис? — поинтересовался я. — И почему он напрямую на меня не вышел?