Все, что в карманах, мне не нужно, достаточно списка, а вот письмо меня интересует. Два раза в жизни читал предсмертные письма, это будет третье.

Спохватившись, что разговариваем прямо на ходу, Виноградов протянул руку:

— Пройдемте, чего это мы тут, словно просители?

Мы дошли до «кабинета» господина помощника Сыскной полиции, уселись.

— А с чего вдруг государь вам такое поручение дал? — поинтересовался Виноградов.

— Из итальянского посольства бумага пришла, хотят разобраться, — дипломатично ответил я, хотя и сам не ведал — почему?

Что за высокая политика скрывается за личным распоряжением государя, я так и не понял. Ну, ездят наши художники и архитекторы на Апеннинский полуостров, постигают искусство древних римлян, на солнышке греются, и итальянцы к нам иной раз наведываются. Концерты дают, барышней музыке учат. Что еще такого интересного в Италии?

Ничего в голову не лезет, кроме экспорта зерна на «сапожок». Итальянцам наше зерно нужно, и мы с удовольствием его поставляем. Но какая связь самоубийства младшего секретаря посольства и нашим экспортом? Что, Италия перестанет русское зерно закупать, если причины самоубийства не установим? Еще бы можно понять, если бы в России убили самого посла, так Италия бы обиделась… Так и то, смотря бы при каких обстоятельствах его убили.

— Иван Дмитриевич как-то рассказывал, как он убийство австрийского военного агента раскрыл, — сообщил мне Виноградов. — Орден австрийский любит показывать.

— Ага, слышал, — рассеянно кивнул я. — Кажется, Аренсберга, которого его бывший кухонный мужик убил?

Чуть было не сказал, что читал я некогда книгу, что приписывают Путилину. Сам ли сыщик писал, или кто-то опубликовал их с его слов, точно неизвестно.

Но надворный советник Виноградов не стал спрашивать — откуда я слышал? Да от кого угодно, хоть от своего батюшки.

— Но там-то убийство было, а тут-то голимое самоубийство, Мы же ими не занимаемся, — сообщил Виноградов, хотя я это и сам прекрасно знал.

Вспомнился несчастный фельдшер Щепотьев из Ирдоматки, отравившийся фосфорными спичками. И что, стали мы причины искать? Разумеется, нет. Криминала не обнаружилось, а то, что человек над своей жизнью и смертью сам властен, нет ли, это не к нам, в духовное ведомство. А у меня до сих пор перед глазами надпись стоит: «Я травлюся сам».

Может, собраться, да написать рассказик о несчастной любви бедного фельдшера к какой-нибудь дворянке? Нет, девчонки такой рассказ не оценят, переживать станут.

— Так ведь и я самоубийствами не занимаюсь, — хмыкнул я. — Тем более, что мне-то придется причину искать. Я пока главное понял — убийства здесь нет, несчастный случай тоже исключен.

Можно, конечно, предположить, что дель Монте попросту захотел погулять по крыше Исаакиевского собора, но не устоял на ногах, а потом зачем-то подпрыгнул.

Интересно, а смерть по собственной глупости тоже к несчастным случаям относят? Допустим, решил ты с края крыши посмотреть на красоты Питера?

Ага, еще и селфи сделать.

— Самоубийцы, они же разные бывают. Бывает, кто-то от несчастной любви с собой кончает, или из-за измены. В карты, там проигрался, или заболел чем, — начал перечислять надворный советник. Остановившись, изрек: — Да кто же их знает, самоубийц-то этих? Может, итальянец просто с ума сошел?

— Вскрытие я назначил, патологоанатом посмотрит — не был ли итальянец пьян, нет ли у него какого-нибудь заболевания, — сообщил я. — А вот сошел ли с ума, нет ли, про то уже не ответим.

Решив, что пора бы лирическую часть разговора завершать, спросил:

— В общем, помощник мне от Сыскной полиции нужен, — сообщил я. — Одно дело, если я сам стану по городу бегать, совсем другое, если рядом со мной опытный человек будет. Понятно, что участковые приставы помощь окажут, городовых дадут, но хотелось бы, чтобы и вы помогали. Сыскарь с сыскарем быстрее договорится, нежели следователь. Понимаю, что Казначеев у вас в начальниках ходит, у него дел невпроворот, но… — я многозначительно ткнул указательным пальцем вверх, — сами понимаете, там результата ждут. А с Александром Алексеевичем я уже сработался, он меня здорово выручил, когда дочь директора департамента искали.

— Докладывал он, что вы все сами устроили, без него, — хохотнул Виноградов. — Знаю про ваше хитрое объявление, и прочее. Вот, нам бы так грабителей да убийц выманивать — в газете прописали что-нибудь, они бы сами и приходили.

— Нет, он все равно молодец. Сумел под контроль Марсово поле взять, слежку организовал. Ладно, что барышня брыкаться не стала, со мной поехала, а если бы что-то не так пошло? Всегда лучше иметь запасной план.

— А что там с барышней-то потом? — поинтересовался надворный советник.

— А что с ней станется? — пожал я плечами. — С родственниками общий язык нашла, в гимназии учится.

А что, я сказал неправду? Со мной и с Анькой и на самом деле общий язык нашла, и в седьмой класс гимназии ходит, а делиться подробностями — зачем?

— Напрямую я к Казначееву пойти не могу, он все равно вашего приказа ждать станет, поэтому я к вам. Считайте, что с челобитной.

Нет, на самом-то деле могу. Другое дело, что я не знаю — где мне искать отставного боцманмата? Он может и в главном здании Сыскной полиции сидеть, а может и по городу бегать. Все-таки, не рядовой сыщик, а начальник восьми сыскных отделений. В прошлый раз, когда мы Полинку искали, я записки в Каланчевскую часть посылал, которая за раскрытие убийства Кокаревой отвечала. Так что, проще было прийти на Офицерскую, и с непосредственным начальником губернского секретаря все решить. Они его сами найдут, и мне пришлют. К тому же, окажу уважение руководству Сыскной полиции.

— Вам Казначеев-то когда понадобится? Надеюсь, не прямо сегодня? — поинтересовался надворный советник.

— Нет, на сегодня я не рассчитывал, — покачал я головой. — Сегодня я в итальянское посольство собираюсь заехать, еще в морг, где вскрытие проводить станут. Нужно квартиру самоубийцы осмотреть, может, там какая-нибудь подсказка.

Ага, стану перебирать бумаги, письма, отыщу в них любовное послание или письмо из дома, в котором повествуется о смертельной болезни матери. Заранее почему-то уверен, что никаких подсказок я не найду. А если и найду, то проку немного, потому что итальянского языка не знаю.

— Давайте я Александра Алексеевича послезавтра пришлю? — спросил Виноградов.

— Давайте послезавтра, — согласился я. — Я пока свои дела делаю, потом он подтянется. У него какое-то дело имеется срочное?

Иван Александрович слегка замялся, потом вздохнул.

— Дело-то не служебное, но он у меня на несколько дней в отпуск попросился, — признался надворный советник. — Ну, как бы он на службе, но его нет… Кому другому бы не сказал, а вы, вроде, как свой.

Лестно, что Сыскная полиция меня своим считает. А то, что Виноградов отпустил подчиненного без прошений, это тоже понятно. Прошение — это бумаги, это вычет из жалованья, кому это надо? Если говорить языком будущего — Казначеев ушел в отгулы.

— Иван Александрович, вы не хотите доброе дело сделать? — поинтересовался Виноградов.

— А что за дело? — насторожился я. — Только не говорите, что опять какой-нибудь следователь в запой ушел, а вам нужно место происшествия осмотреть. Меня уж ваш отставной боцманмат припахивал.

— Нет, осмотры там, преступления — это все без меня, это наши участковые агенты решают, — замахал руками Виноградов. Посмотрев на меня, сказал:

— Я ведь Казначеева-то чего отпустил… У него пятый сын родился, а супруга-то в возрасте, поехал кормилицу искать. Авось, чухонку какую-нибудь найдет. Как грудью кормить перестанет, может, за няньку согласится побыть.

— На подарок Александру Алексеевичу скинуться надо? — поинтересовался я, поняв намек. — Ежели что, я готов.

Но здесь все оказалось тоньше.

— Вы прошение на имя Его Высокопревосходительства, градоначальника Санкт-Петербурга господина Грессера не напишете? — хитренько посмотрев на меня.