— Да, матушка, спасибо, выпью.

— Чего выпьешь?

— Кофию вторую чашку.

— Да что ж такое-то! Слушает, а не слышит.

— Без сахара, матушка.

— Кофейник перед тобой стоит!

— Это вопрос перемежающийся.

Матушка махнула рукой. Сын говорил с кем угодно, только не с ней, и вряд ли это можно было как-то изменить.

В дверь позвонили. Гордый лакей прошуршал к прихожей отворять. Спустя минуту вошёл в столовую.

— К господину Серебрякову визитёры.

— Кто такие? — спросила матушка.

— Фамильяр господина Соровского с женщиной, мне не известной.

— Пусть придут через два часа.

— Соровский⁈ — дёрнулся Вадим Игоревич. — Пусть войдёт, приму сейчас же!

— Проснулся! — всплеснула руками матушка. — Я с тобой уже битый час разговариваю, а ты мне только мычишь невразумительное. Как про Соровского услышал — так проснулся!

— Доброго утра, матушка. Соблаговолите, прошу, объяснить, сколько я кофию выпить успел?

— Одну.

— Так и ощущается. Необходима вторая.

Серебряков схватил кофейник и под печальным взглядом родительницы наполнил чашку. Лакей озадаченно стоял. Метнув на него взгляд, Серебряков разозлился:

— Чего ждёшь? Сказал же: проси!

— С вашего позволения, господин, господина Соровского там нет. Только его фамильяр и неизвестная женщина.

— Матушка, это становится невыносимым. Простейшее указание слуге приходится повторять трижды — трижды! — прежде чем оно будет исполнено. Я настаиваю на том, чтобы заменить весь штат.

— Вот женишься на своей Прасковье, станете жить вместе — и нанимай каких угодно слуг. А моих не тронь.

Лакей вздохнул с облегчением и поторопился к двери.

В столовую вошли Диль и Брюнхильда. Последняя вся была съёжившейся, на неё явно давила роскошная обстановка. Этот особняк в представлении Брюнхильды был самым настоящим дворцом. Она не сомневалась, что эти богатые люди, сидящие за столом, сей же миг её вышвырнут прочь.

Матушка Серебрякова высокомерно отвернулась, а Вадим Игоревич встал и сделал широкий жест.

— Доброго утра и прошу к столу, разделите с нами завтрак. Матушка будет очень — очень! — рада.

— Я всегда рада, — процедила сквозь зубы матушка, но не повернула головы.

— Благодарю, — сказала Диль и подтолкнула Брюнхильду к столу. — Но мы пришли по делу.

— Что опять затевает Александр Николаевич?

Брюнхильда села. Откуда-то как по волшебству появилась прислуга. Перед гостьей поставили тарелку с овсяной кашей, украшенной разрезанной пополам ягодой клубники.

— Хлеб, масло, — рассеянно махнул рукой Серебряков. — Кофе я вам налью, вот, прошу…

— Спасибо, господин, — пискнула Брюнхильда.

Кусок ей в горло лезть не хотел категорически, но оскорбить такого великого человека отказом она бы не посмела и мужественно начала есть.

— Это инициатива не хозяина, а моя личная, — заговорила Диль. — Вы, Вадим Игоревич, насколько я помню, владеете искусством гипноза, подвергали ему господина Прощелыгина.

— Умею, — кивнул Вадим Игоревич. — А чего вы хотите добиться?

— Изменить деструктивные установки, снижающие уровень жизни Брюнхильды.

Серебряков моргнул.

— Деструктивные установки?

— Да.

— Кгхм… Впервые сталкиваюсь с такой формулировкой.

Неудивительно. Вадим Игоревич ведь не читал книг из других миров.

— Впрочем, думаю, понимаю. А о каких именно установках идёт речь?

— Сексуальная распущенность, неумение сказать «нет».

— Вот! — поднялась матушка с торжествующим видом. — Вот с чем тебе придётся иметь дело, если ты женишься на этой своей Прасковье! Люди низшего сословия не знакомы с законами чести. О, я понимаю, все эти сказки о прекрасных принцессах, что получаются из бедных тружениц! Сказки и есть сказки, возлюбленный мой сын! Жизнь проще и куда более жестока. Больно в итоге будет тебе, и тогда ты вспомнишь мои слова!

— Так, это делается невыносимым. Матушка, я вынужден вас просить оставить нас наедине. Это секретный разговор государственной важности.

— Госу… Ах, вот как!

— Именно так, матушка. Вы знаете, что я связан присягой и не принадлежу себе. Сейчас я услышал пароль, означающий, что разговор касается секретных государственных дел, и посторонние не могут при нём присутствовать.

Матушка была гордой женщиной, она не стала спорить. Вздёрнула нос и величавой поступью удалилась из столовой.

Как только за ней закрылась дверь, Серебряков театральным жестом вытер несуществующий пот со лба.

— Прошу простить. У нас с матушкой непрекращающийся спор по одному вопросу. Что до этих так называемых деструктивных установок, то с вашего согласия, госпожа Брюнхильда, сделаем. Согласие должно быть письменным, я прикажу подать чернила и бумагу.

Серебряков поднял со стола серебряный колокольчик и позвонил, вызывая слугу.

На обратном пути в повозке Брюнхильда сидела молча, прислушиваясь к своей обновлённой сути. Она пока не могла сказать наверняка, постигли её какие-то перемены или нет. Требовались эксперименты. На эксперименты не тянуло совершенно. Наверное, это было хорошо.

— Я отправлюсь стирать, — сказала Диль. — Если не нужна ни для чего больше.

— Давай заберём Понтия. — Почему-то Брюнхильде сейчас не хотелось оставаться одной.

Приехали к сапожной мастерской. Внутри пахло кожей и перегаром. В большом помещении трудилось человек десять. На столах лежали кожи. Где-то шумела специальная швейная машинка. Дядя Гена, стоя перед верстаком, приколачивал готовый верх сапога к колодке. Понтий, сидя на стуле, перебирал слои кожи, которым предстояло стать подошвой.

— Можешь варом намазывать, — сказала дядя Гена, не замечая визитёров. — Только осторожней, горячий!

— А зачем — варом?

— Чтобы вот эти все тоненькие подошвы склеились в одну толстую.

— Но ты же шить их будешь!

— Верно, Понтий, буду. Да только совсем плотно ведь не сошьёшь. Будет между ними грязь попадать, вода. И не вымыть путём. Гнить начнут, вонять.

— Гадость…

— То-то и оно, что гадость. Потому варом проклеим, а потом прошьём. Хорошие сапоги выйдут, сносу не будет.

Брюнхильда наблюдала эту сцену с какой-то отрешённой улыбкой. С этой же улыбкой повернулась к Диль.

— Слушай, фамильяр. А ты можешь разузнать, как развестись с человеком, который в тюрьме сидит?

— Да, я поговорю с господином Жидким, думаю, он подскажет, как это всё наилучшим образом устроить, и поспособствует.

— Жидким? Это… главный прокурор?

— Да, Фадей Фадеевич Жидкий.

— Поговори, пожалуйста.

— Хорошо. Потом стирать стану.

И Диль испарилась.

Когда вечером Диль появилась в общей кухне с пакетом документов и сумкой кубиков, там происходило нечто торжественное. На столе стояли свечки, посередине кривенький, но очень аппетитный притаился торт, рядом с которым гордо высилась бутылка из тёмного стекла.

Как истинный фамильяр, знающий своё дело, Диль не обратила на это никакого внимания.

— Вот все необходимые бумаги, вам только подписать, — сказала она Брюнхильде.

— Спасибо! Ты садись.

Диль села за стол. Все были тут: Понтий, дядя Гена и даже хмурый поэт, продолжающий дуться на Диль за то, что она передала ему честную критику Прощелыгина.

— Сегодня мы прощаемся, — сказала Брюнхильда.

Дядя Гена наполнил три кружки из бутылки.

— С кем? — спросила Диль.

— С тобой.

— Эм… Ну, да…

— Хотелось это отметить.

— Мне нельзя ни пить, ни есть.

— С собой забери. Гена, а ты чего же?

— Я — чайку, — махнул рукой дядя Гена.

— Ну, в честь праздника же!

— Нет, Хильда. У меня этот праздник потом год не закончится.

Диль отметила, как в их разговорах Брюнхильда превратилась в Хильду, а дядя Гена — просто в Гену. Что-то ещё изменилось. Во взглядах, в интонациях.

— Ну, ладно. — Брюнхильда поднялась. — Спасибо тебе, Диль, за всё.