Малыш толкнул дядю Гену в спину, направляя его на выход, куда тот и без того стремился. Что ж, бывают такие люди, которые полагают необходимым вмешиваться в процессы, прекрасно и без них налаженные, чтобы создавать иллюзию собственной полезности. Автобус, отъезжающий от остановки толкать, например.

И тут за спиной Малыша появилась Диль.

Без лишних слов она врезала амбалу ногой под коленку. Тот вскрикнул и рухнул на оба колена. Диль схватила его за жиденькие волосы, рывком оттянула голову назад и ребром другой ладони долбанула куда-то в область горла. Глаза Малыша закатились, и он обрушился уже абсолютно, лишившись сознания.

Щавель сориентировался молниеносно, однако не в ту сторону. Бывают, знаете, такие люди, которые, увидев несущийся на них со скоростью выше сотки грузовик, задорно кричат: «А ну, кто первым свернёт⁈»

Щуплый бандит схватил со стола нож, которым Брюнхильда нарезала хлеб, и попытался воткнуть его в спину Диль. Та плавным движением перехватила его руку, выкрутила. В сопровождении сдавленного крика нож выпал и вонзился в половицу рядом с головой лежащего Малыша.

— С-с-с-су-у-у-у… — вопил Щавель, выгибаясь так, будто осознал, что всю свою жизнь жил неправильно, и чтобы сохранить к старости хоть какие-то двигательные функции, самое время заняться йогой.

Наверное, он хотел сказать: «ка», но не успел. Так его вопль и остался постыдным признанием в неслучившемся конфузе. А не успел он потому, что Диль заговорила холодным тоном:

— Ещё раз сюда придёшь — убью. Пришлёшь кого-то — убью обоих. Я тебя запомнила и найду, не спрячешься. Платону передашь сообщение от моего хозяина, запомни дословно, за каждую ошибку я буду ломать тебе палец: «К Брюнхильде не лезь. Если она захочет, чтобы ты к ней вернулся — даст знать сама. Хватит женщине жизнь портить. Все ошибки совершают, и жизнь каждого наказывает, вовсе не обязательно самому трудиться». Повтори!

— С-с-с-су-у-у-у…

— Мизинец или указательный?

— Да понял я! Пусть к бабе своей не лезет, пока сама не попросит!

— Ты должен был запомнить дословно. Повторяю…

Пять минут спустя Щавель повторил слово в слово всё, что от него требовалось. К этому моменту потянулся и проснулся Малыш, и оба незадачливых рэкетира покинули гостеприимные стены.

— Их счастье, что я легко сознание теряю, — сообщил, поднимаясь, поэт. — Уж у меня бы так легко не отделались.

— Может, оно и к лучшему, — сказал дядя Гена. — Что б мы потом с телами делали…

— Я бы помогла избавиться от тел, — сказала Диль. — Есть много способов.

— Ты ведь говорила, что никому не причинишь вреда, — вспомнила Брюнхильда.

— Да. Но я прилетела к хозяину, описала ему ситуацию, и он дал разрешение.

Маленький Понтий вышел из-за стола, приблизился к Диль и обнял её. Фамильярка вздрогнула, погладила ребёнка по голове.

— Научи меня драться, — попросил Понтий.

— Я… не умею драться. Я просто сильная и быстрая.

— Я тоже хочу стать сильным и быстрым!

— Ты ведь просто человек. Даже если станешь самым быстрым и сильным среди людей, я всё равно буду сильнее. И быстрее.

— Но я не хочу с тобой драться. Только с негодяями. Чтобы маму защищать.

Проснувшись утром, Брюнхильда зевнула, открыла глаза и увидела сидящую на подоконнике Диль. Фамильярка выглядела как котёнок под дождём: несчастной и покинутой.

— Ты чего? — удивилась Брюнхильда.

— Последний день.

— Какой последний… А, да. Ну и хорошо. К хозяину вернёшься. Или он у тебя сволочь?

— У меня самый лучший хозяин в мире!

— А чего тогда нос повесила?

— Я так и не пригодилась тебе. А хозяин надеялся, что я тебе жизнь изменю.

Брюнхильда хмыкнула и встала. Подошла к подоконнику.

— Много хочет твой хозяин, вот что скажу. Чтобы человеку жизнь изменить, надо, чтобы человек изменился. А как ты его изменишь, когда он сам не хочет? Может, и хочет, но не будет…

— А ты хочешь измениться?

— А ты думаешь, я, дура такая, сама себе сильно нравлюсь? Думаешь, не понимаю, что сама себе всё это устроила? Мы с Платоном, вообще-то, душа в душу жили. Слова худого мне ни разу не сказал. Если б не надурила, так и жили бы…

— Тогда Понтия бы не было.

— Был бы. Только от Платона.

— То был бы не Понтий.

— Ну и что ты хочешь сказать? Что я всё правильно сделала?

— Нет, конечно. Я хочу сказать, что правильные поступки надо совершать в настоящем, а не в прошлом.

— Легко сказать, да трудно сделать. Что ж я, виновата, если мне любой мужик только подмигнёт — и я себя не помню!

Диль размышляла секунд десять, после чего спрыгнула с подоконника. Её холодная ладонь схватила запястье Брюнхильды.

— Едем!

— Куда?

— К другу.

— Мне ж работать надо!

— Не надо, я в обед всё перестираю.

— А Понтий?..

— Дядя Гена его с собой на работу возьмёт.

За прошедший год Серебряков аклиматизировался и вновь перешёл с ранних подъёмов на ранние отбои. Ложился он часов в пять утра, просыпался, как следствие, после полудня и до двух часов точно был не в кондиции. Соображал туго, избегал важных решений и сторонился людей. Только в эти часы он мог нормально общаться с матушкой, потом же у них начинались конфликты по поводу грядущего бракосочетания.

Матушка упиралась как живая и втюхивала сыну, что ничего хорошего не выйдет из мезальянса. Что любовь — это такой себе повод для создания семьи. Что, наконец, никто не запрещает Вадику иметь любовницу, хоть трёх, а жениться стоит на достойной женщине, которая, к тому же, не была замечена в убийствах представителей рода Серебряковых.

— Взять хотя бы ту Кунгурцеву, на которой твой Дмитриев женится! — кричала матушка. — Вот прекрасная была бы жена! Аристократка, скромная, с положением в обществе. Приличная женщина!

— Я вас, матушка, признаться, не понимаю. Вы что же хотите, чтобы я у друга женщину отбивал?

— Во-первых, ну какой он тебе друг, без роду без племени. Во-вторых, Кунгурцеву я для примера привела. Мало ли подходящих аристократок! Что тебе это чудище морское покоя не даёт? Да по ней тюрьма плачет!

Дальше Серебряков снова и снова объяснял матушке, что Прасковья ни в чём не виновата, что она, напротив, жертва вероломства одного из Серебряковых, что убивала не она, а та монстрическая сущность, которая в ней благодаря вероломству пробудилась, и сама даже того не помнит, и что свадьба, помимо прочего, хороший способ окончательно восстановить историческую справедливость и пофиксить негатив при помощи позитива, победить вековую ненависть искренней любовью.

Матушка была неумолима. Аргументы она не воспринимала, да и были они, откровенно говоря, весьма слабенькими с точки зрения формальной логики.

Диль с Брюнхильдой приехали к полудню. Серебряков уже полчаса как соскрёб себя с постели и теперь сидел за завтраком, пытаясь понять, что с ним не так, и почему он проснулся ни свет ни заря.

— Это пока тебе кажется, что вы с нею душа в душу жить будете, — жужжала матушка. — Как поженитесь — тут-то ты и взвоешь. Нужна тебе сто раз такая, которая в глаза глядит, будто щенок побитый. Породы нет, гордости нет.

— Да, матушка, — покорно говорил Серебряков.

— Жениться на ровне надо. Богато одарённой. Чтобы и дети сильными магами получились. А эта твоя Прасковья — что? Дар еле теплится, ни на что не способна! Думаешь, дети в тебя пойдут? Нет, сынок, дети всегда посерёдке будут между двумя родителями, и это в лучшем случае. Представь, приводишь ты сына в академию, а у него едва-едва пара Мережковских. У Серебрякова! Вообрази, как над ним потешаться станут. Позор! На весь город позор, на всю страну! У Соровского сын будет с шестью Мережковскими, а у тебя — с двумя!

— Да, матушка.

— Отмени, отмени ты эту свадьбу, прошу я тебя. Дадим ей денег, много дадим. Дом ты ей уже купил. Не пропадёт! Найдёт себе какого-нибудь мужа, красотой-то её бог не обидел.