Я обошёл дом так, чтобы не мозолить глаза лишний раз, и возложил руки на стену. Зажмурился, сосредотачиваясь.

Так-с, что тут у нас… Дерево — ну, это понятно, дерево. Люди. Люди пусть будут, они украшают место сие. Всякая лабуда, личные вещи, гитара, бумага, хитин… О! Хитин.

После того как я нащупал первое насекомое, дальше уже пошло легко. На моём основном курсе этот навык мы должны были развивать в следующем учебном году. Можно долго мысленно ощупывать каждую горошину в стручке, чтобы создать полную картину, а можно просто сразу искать подобие и управиться за пару секунд. Тем, кто не маг, объяснить это непросто, однако так уж это работает.

Я присвистнул, ощутив масштабы бедствия.

— Всё очень плохо? — спросила Диль жалобно.

— Ну как тебе сказать…

— Говори как есть, хозяин, я выдержу.

— Тараканов ты изничтожила почти всех. У них с клопами была война, и теперь клопы празднуют победу. Немногих оставшихся тараканов ловят и жрут. Вот прямо сейчас одному из них трое клопов бьют морду, а клопиный царь с трона за этим наблюдает и молча одобряет. Он бы одобрил вслух, но не имеет голосовых связок.

— Какой кошмар… Если бы я могла превратиться в мелкую букашку, я бы их всех убила!

— Про это можно целый комикс в десяти томах нарисовать… А мы рисовать не умеем.

— Я умею.

— Нарисуй тогда потом, я почитаю с большим удовольствием. Может, даже в «Лезвии слова» напечатаем. Акакий, правда, будет против, он наверняка назовёт идею комиксов презренной и в чём-то будет прав… Но не во всём! А теперь — тс! — я работаю.

Мысленно я проник глубже в структуру, и у меня в голове обозначились молекулы, из которых состояли клопы. Ну вот, собственно, и всё… Остался лишь небольшой штришок.

Сверкнул браслет на запястье. Отожралось аженьки два Мережковских, одуреть не встать. Зато клопы прекратили существовать. Они, наверное, даже почувствовать ничего не успели. Просто рассыпались на молекулы, и дело с концом. Та же участь постигла немногих выживших тараканов.

Другой на моём месте тут бы и остановился. Однако мне доводилось жить в крайне антисанитарных квартирах, и опыт я имел. Потратил ещё пять минут на поиск яиц. Нашёл изобилие, почувствовав себя героем фильма «Чужие». И поступил, в общем-то, так же, только быстрее и эффективнее: развоплотил все яйца к чёртовой матери.

— Ну, всё, — выдохнул я, отняв руку от дома. — По-хорошему, ещё бы по району пройтись, всё зачистить. По городу, по стране… Нам нужен отряд магов мельчайших частиц, ориентированный на борьбу с клопами!

— Вряд ли, хозяин, найдётся так уж много аристократов, которые захотят бороться с клопами ради простых людей…

— В этом и беда нашего мира, Диль. Об этом и дипломная работа Таньки. Социальная пропасть разверзлась! Низы не могут, верхи не хотят. Какие страшные плоды пожнёт общество, раздираемое такими противоречиями…

На втором этаже открылось окно, и малоприятный женский голос каркнул:

— А ну, не ссать под окнами! Сейчас помои на бошку вылью, будешь знать! Ой, он ещё и с девкой там! Постыдился бы, пьянь подзаборная!

Мы с Диль поторопились уйти.

— А я правда похож на пьянь подзаборную?

— Нет, хозяин. Совсем не похож.

— Никогда не замечала, как слово «совсем» в разговоре превращается чуть ли не в собственный антоним?

—?

— Ну, например, продают тебе какую-то вещь и говорят: «Новая!». И вопросов нет, новая и новая. А если скажут: «Совсем новая», то уже есть повод насторожиться. Если «совсем новая» — значит, всё-таки чуть-чуть попользованная.

— Хозяин, ты не похож на пьянь. Ты не пьёшь практически никогда и под заборами не валяешься. И спасибо тебе большое, что помог с клопами.

— Не за что, Диль. Всё для тебя, любой каприз. Потому что я тебя люблю.

— И я тебя люблю, хозяин. Сейчас поймаю извозчика.

Диль исчезла. Я, стоя на чужой улице, только головой покачал:

— Собственный фамильяр меня тактично отшивает. Дожили до жизни хорошей, ничего не скажешь.

— Вы это что — специально⁈ — вопил утром в кухне оскорблённый в лучших своих чувствах поэт. — Что я вам плохого сделал⁈

— Ты их, видать, на столе оставил, листочки свои, — буркнул дядя Гена. — А та, фамильяр которая, стол на улицу вытаскивала. Потом дождь пошёл, ветер…

— Вы должны были их сохранить! Спасти! Это ведь не мне принадлежит, а всему человечеству! Эти стихи могли стать национальной гордостью, если бы только их напечатали в «Лезвии слова»!

Увы, стихов не было. Не было и клопов, но об этом пока что никто не знал. До ночи клопы обычно никак себя не проявляли.

— Ты, Брюнхильда, форменная дура, — заявил поэт, усевшись за стол со всеми и начав уминать общую кашу.

Дядя Гена облизал ложку и врезал ею поэту по лбу.

— Я уже имел несчастье видеть эту дрянь, зачем вы принесли её мне снова? Или, по-вашему, суть заключается не в том, что предлагается, а в том, кто предлагает? В таком случае вы ошиблись! Ваш хозяин рекомендовал меня на эту должность именно потому, что я славлюсь умением выносить непредвзятые суждения!

С этими словами Прощелыгин надел штаны.

Диль прилетела к нему в комнату в общежитии со стихами поэта, прозябающего в заионэссье. Прощелыгин, как истинное дитя ночи, ещё вовсю давил храпака, но Диль тактично уронила стул, и он проснулся.

— Стихи не так уж плохи, — заявила Диль. — В них есть рифма и почти везде соблюдён ритм. А вот это вообще верлибр.

— Вы называете верлибром дурную прозу, по нелепой прихоти автора записанную в столбик. Банальные, избитые образы; глагольные рифмы; уйма не к месту вставленных союзов, призванных ухватить за хвост ускользающий ритм.

Диль пробежала взглядом по строчкам на первом листе и вздохнула. Подняла стул, уселась на него. Её потерянный вид озадачил застёгивающего чёрную рубашку Прощелыгина.

— А с чего вы вообще взялись оказывать протекцию этому ничтожеству? Неужели за него ратует Александр Николаевич? В принципе, как раз в его духе — помогать сирым да убогим. Но не такой же ценой! Журнал, который он выпускает, хотя бы пытается задавать какие-то стандарты… Впрочем, нет, это слово презренное. Какие-то ориентиры! А это? Ну вы же сами видите, что это стихотворения школьника, не знающего ни жизни, ни поэзии. К тому же не особо усидчивого, сиречь, весьма небрежного. Мне гнусно даже тратить время и мысленные усилия на то, чтобы их прокомментировать.

— Вижу, — буркнула Диль. — Хозяин приказал мне три дня выполнять желания одной женщины, а у меня толком ничего не получается. Она загадала одно желание, и то его пришлось выполнять хозяину, а я чувствую себя бесполезной. Этот поэт живёт с той женщиной в одной квартире. Я думала сделать хоть что-то…

— Отправьте его на поэтические курсы, — усмехнулся Акакий.

— А такие есть в Белодолске?

— Что-то вроде. По сути, это скорее кружок, где поэты собираются, пьют кофе и читают друг другу стихи, которые потом обсуждают и критикуют. Отчаянное болото, но через него имеет смысл пройти, если твой собственный путь приводит тебя максимум вот к такому. — Прощелыгин щёлкнул пальцем по листам бумаги. — Главное вовремя выйти. Как только появится достойный результат. В противном случае болото засосёт полностью. Многие сидят там годами и находят удовлетворение лишь в том, чтобы поливать грязью друг друга. Подвал по адресу Виноградная улица, семь. Собираются вечером в пятницу. В остальное время в этом подвале занимается свечной клуб.

— Свечной?

— Ну да, делают свечи своими руками.

Диль исчезла молча, даже не поблагодарив. Невыспавшийся, недовольный Прощелыгин отправился мрачно чистить зубы.

— Опять ты? — буркнула Брюнхильда, когда рядом с нею появилась Диль.

Брюнхильда стирала простыни, плавающие в огромном чане с горячей мыльной водой.

— Да, я. Опять.

— Ну чего тебе? Не знаю я, чего у тебя попросить. Еды попросишь, или вещь какую — так ты же на деньги господина Соровского всё купишь. Я, может, и бедная, но милостыню принимать не люблю. У меня, вон, руки-ноги есть, работать могу пока ещё.