— Я могу сделать за вас всю работу.

— Ну, сделаешь сегодня и завтра. А потом один пёс мне вкалывать. Какая разница…

— Вы можете отдохнуть два дня и провести время с семьёй.

— С какой там ещё «семьёй»… Развалилась моя семья на кусочки. А вообще, правильно говоришь. Ну, стирай хоть, что ли. Пойду домой.

Диль проводила взглядом Брюнхильду, которая как будто бы совсем не обрадовалась. Но приказ был получен, и Диль схватила простыню.

Брюнхильда вошла в квартиру, и на неё сразу же налетел поэт.

— Я настаиваю! Нет, я требую, чтобы ты сейчас же отказала от дома этой твари!

— Какой твари? От какого дома?

— Этой, которая фамильяр! Оказывается, она украла мои стихи!

— Да кому они нужны, твои стихи, — фыркнула Брюнхильда. — Смех один. «Взвейтесь» да «развейтесь»…

— Я бы попросил воздержаться от критических суждений, коль скоро ты ничего в поэзии не смыслишь! Она их украла и даже не посчитала нужным скрывать сей позорный факт! А вернув, сказала, что предлагала их господину Прощелыгину!

— Так ты же сам её просил, чтобы она предложила, дурья твоя башка!

— Это не имеет значения! В тот миг, когда я предлагал, она не взяла, а потом вероломно украла! Теперь же они с Прощелыгиным смеются надо мною, предлагая ходить в какой-то свечной клуб графоманов. Ха! Только бездарности собираются вместе.

— Ну так и сходил бы. Может, уму-разуму наберёшься.

Выдержав трагическую паузу, поэт покачал головой.

— Как низко ты пала… Но ничего. В глубине души ты не можешь не понимать, насколько я выше тебя; не можешь не понимать, что единственно лишь из зависти произносишь такие слова. Потому что я однажды вырвусь из этой клоаки и воссияю, а ты навеки будешь похоронена тут…

Брюнхильда выдала поэту пощёчину. Тот от неожиданности шарахнулся, налетел спиной на этажерку с обувью и вместе с нею рухнул на пол.

— Соберёшь всё, — процедила Брюнхильда сквозь зубы и вошла к себе, хлопнув дверью.

— Мама! — обрадовался ей маленький Понтий и, бросив плохо выструганные кубики, помчался обниматься.

— Привет, мой хороший. Ну как ты тут один?

Дядя Гена сегодня присмотреть не мог, он работал в сапожной мастерской, а просить поэта не было никакого смысла. Что с ним, что без него, Понтий оставался, по сути, безнадзорным. К счастью, ребёнком он был золотым, вёл себя спокойно и во всём слушался маму.

— Хорошо! — сказал Понтий. — Смотри, какую башню сделал!

Диль с виноватым видом появилась в комнате через час.

— Уже всё сделала? — удивилась Брюнхильда.

— Да, всё. Может быть, есть ещё какие-нибудь приказания?

Брюнхильда, лёжа на кровати, пожала плечами. Взгляд её упал на башню, которой так гордился сын, и взгляд её загорелся.

— А можешь кубики для Понтия сделать?

— Кубики?.. — Диль проследила за взглядом Брюнхильды.

— Угу. Хорошие, чтобы гладкие. И разные.

Диль исчезла. Она скрупулезно собирала информацию и следовала не только букве, но и духу приказа. Усвоила, что Брюнхильде не хочется получать милостыню. Поэтому Диль полетела на лесопилку, нашла некондиционные бруски и, мило поморгав начальнику, ненадолго заняла станок.

Работники, увидев девушку с фиолетовыми волосами в строгой мужской одежде, занятую распиловкой бруса, собрались вокруг. Постепенно выяснили суть проекта и стали давать советы, а также помогать. Кто-то притащил лобзик, кто-то — выжигательную проволоку. Начальник, немного поругавшись на сотрудников, что, мол лапсердачат рабочий процесс, в итоге махнул рукой и вытащил откуда-то краски и лак.

К сожалению, несмотря на все старания, работа хоть и была окончена к вечеру, но забрать её Диль не разрешили. Сказали, что до утра должен высохнуть лак. Диль вздохнула, но спорить не стала. Вернулась обратно в квартиру и как раз успела к ужину. На ужин дядя Гена умудрился раздобыть мяса, которое потушил, а на гарнир нажарил картошки. Ели все из общей сковороды. Дядя Гена интересовался, когда поэт уже найдёт себе нормальную работу и начнёт скидываться на общак. Поэт возмущался, что дядя Гена не находит счастья в том, чтобы кормить великого поэта, милостью Всевышнего, временно живущего с ним под одной крышей. Дядя Гена же не считал достаточной платой за еду упоминание в биографии поэта, которая когда-нибудь, вне всякого сомнения, будет написана.

— Бросал бы дурить да шёл к нам. Подмастерья всегда нужны. А понатореешь — и сам работать начнёшь. Ремесло, брат, штука такая. Не пропьёшь, не потеряешь. Всегда выручит и никогда без копейки не останешься.

— Я нахожу унизительным даже думать о заработках!

— Ну так и питайся святым духом тогда.

— Какой же ты жалкий и меркантильный, дядя Гена.

— Уж какой есть. Не нравлюсь — не ешь моё мясо.

Поэт молча засопел, но мясо есть не прекратил. Очень уж оно было вкусным.

И тут в дверь грохнули кулаком. Этак по-хозяйски, с ноткой возмущения тем фактом, что дверь не распахнулась перед ними сама.

— Кто это? — встревожилась Брюнхильда.

— Поэт сейчас откроет и всё узнает, — буркнул дядя Гена.

— Я тебе что — дворецкий⁈

— Завтракать хочешь?

— Господи, какая же низость…

Поэт встал и, ворча, отправился открывать. Вскоре из прихожей послышался щелчок замка и почти сразу — звук удара. С театральным стоном поэт рухнул на пол. Переступив через него, в кухню прошли две тёмные личности. Один, мелкий и щуплый, с кепкой-блином, был, очевидно, главным. Он острым взглядом окинул собравшихся, ненадолго задержался на Понтии и вовсе остановился на Брюнхильде.

— Вечер в хату, — ухмыльнулся щуплый.

Его сопровождающий, амбал два на два, вынужден был стоять, чуть пригнувшись, так как потолки в квартирах были низенькие, и молчал. А вот щуплый ногой подтянул к себе табурет и лихо на него уселся. На Диль он внимания не обратил, хотя бы потому, что Диль в кухне не было. Она тактично исчезла, чтобы не мешать беседе.

— Платон тебе горячий привет шлёт.

— Нужны мне от Платона приветы как козе — баян, — заявила Брюнхильда.

— Ну, ну… Цыпа, ты язычок-то прикуси. При живом муже нагуляла, — кивнул щуплый на Понтия, — а ещё в позу становишься. Радоваться нужно, что муж от тебя не отказывается. Отсидит своё, выйдет — поговорите. А до тех пор он меня попросил, чтобы я за тобой присматривал. Ты не боись, я тебе ничего не сделаю. Если кто подкатит — так и говори, что за тобой Щавель приглядывает, все вопросы к нему. Ну и, это… С мужиком жить тоже негоже. Да, мужик? Сам-то не сообразил, что на чужой каравай рот не разевай, а? — Щавель хлопнул дядю Гену по плечу. — Давай, пакуй манатки и катись.

— А не пошёл бы ты сам отсюда? — выдвинул дядя Гена встречное предложение.

— У-у-у, как разговор-то повернулся! Малыш, вытащи господина на улицу, мы с ним там по-мужски переговорим, чтобы даму не пугать.

— Не трогайте его! — подскочила Брюнхильда. — Да кто вы вообще такие, чтобы мне…

— Сядь, — срезал её Щавель. — В мужские дела не лезь. Место своё знай. А то ведь я Платону могу сказать, что ты нечаянно на ножик упала. Раз пятнадцать. Пол помыла, скользкий был.

Амбал по кличке Малыш положил руку на плечо дяди Гены. Тот встал и повернулся к выходу. Дядя Гена был взрослым и опытным. Он прекрасно понимал, что драке — быть, и что в этой драке ему не выстоять, а может, и не выжить. Но не считал это поводом разносить общую кухню. На улице действительно будет удобнее. А согласно славянским поверьям, и душа в открытое небо, без потолка, легче и охотнее улетает.

Поэт тоже был опытным, пусть и не настолько взрослым, как дядя Гена. Он как упал в прихожей — так и лежал, имитируя потерю сознания. А что? Одного взгляда на Малыша хватило бы любому вменяемому человеку, чтобы понять: ловить тут нечего, если у тебя нет дробовика. Поскольку Господь не осчастливил поэта дробовиком, он притворился мёртвым. Впрочем, на него никто не обращал уже внимания и за мужика его никто почему-то не считал, хотя именно он таковую роль в отношениях с Брюнхильдой недавно исполнял, в отличие от дяди Гены, который страдал сейчас ни за что.