Ограда была старой, кованой, с патиной времени, наверное, её привезли из Европы вместе с первыми хозяевами клуба. Через просветы прутьев я увидел, как из дверей вышли двое хорошо одетых мужчин. Один из них оказался Эвансом.
Одетый в элегантный цилиндр по последней моде, с тростью в руке, он выглядел точно так же, как на тех фотографиях, что я видел у Фрэнка. Да и издалека я его тоже видел, так что ошибки быть не могло. И всё же, я выжидал, боясь обознаться. Вдруг это не он? Вдруг какая-то случайная деталь выдаст подмену? Второго шанса у меня не окажется.
Эванс задержался на мгновение, обменялся парой слов с охранником, получив в ответ короткую фразу.
— Всё спокойно, мистер Эванс.
В ответ он кивнул и направился к экипажу. Я уже почти приготовился выстрелить, как вдруг дверь снова хлопнула, и из неё стали выходить другие посетители. В течение минуты она не закрывалась, оттуда валили люди, смеясь, переговариваясь, поправляя шляпы и плащи.
Внутренний двор заполнился людьми, и только тут я понял, насколько он огромен. Ведь я не заглядывал сюда и, проходя мимо, лишь примерно представлял его размеры, так как сквозь забор просматривался он плохо, а на воротах часто дежурила охрана, поэтому останавливаться и долго разглядывать особняк возможности не представлялось. Как оказалось, здесь помещалось не меньше десятка карет.
Ворота клуба стали открываться, через них проехали первые экипажи, а с улицы уже ждали другие, чтобы въехать или просто забрать своих хозяев. В такой обстановке совершить нападение стало почти невозможно, слишком много свидетелей, слишком много движения, для меня, по крайней мере.
Я выругался про себя, чувствуя, как холодный пот стекает по спине. План рушился на глазах. Я с трудом смог поймать взглядом, в какую карету сел Эванс, и, подступив к воротам, застыл там безмолвной тенью, прижавшись к забору, стараясь не привлекать внимания. Внутри меня всё замерло, как перед прыжком в воду с большой высоты, когда ты уже не можешь отступить и остаётся только довериться движению.
Мой глаз нацелился на карету Эванса. Как только она начала выезжать через ворота, я сделал рывок, резкий, стремительный, как у зверя, почуявшего добычу. Я проскочил за ней, с трудом обогнув другую карету, и, вспрыгнув на неё сзади, уцепился за какие-то железные скобы, с трудом удержавшись.
Руки обожгло о холодный металл, он был влажным от ночной сырости и обжигал кожу, как лёд, но я вцепился в железную дугу мёртвой хваткой, чувствуя, как ветер бьёт в лицо, развевая полы моего сюртука, а город пролетает мимо цветными пятнами огней. Газовые фонари сменяли друг друга в такт биения моего сердца, и каждый раз, когда карета подпрыгивала на булыжной мостовой, я сжимал пальцы сильнее, боясь сорваться и разбиться о камни.
Карета тряслась нещадно, и я изо всех сил сжимал пальцы, чувствуя, как они немеют от напряжения. В ушах гудел ветер, смешанный с цокотом копыт и звоном сбруи. Мы проехали несколько кварталов, и я уже начал подумывать, что, возможно, мне стоит попытаться перебраться на крышу, чтобы иметь лучший угол для выстрела, когда карета внезапно замедлилась.
Мы приближались к его дому или, по крайней мере, к какому-то дому, потому что я уже сбился со счёта, сколько кварталов мы проехали. Город мелькал мимо, как в бреду: особняки, заборы, деревья, редкие прохожие, которые косились на мчащуюся карету, но не придавали этому значения. В Нью-Йорке все куда-то спешат.
Внезапно карета остановилась. Я приготовился, понимая, что это мой лучший шанс. Возможно, единственный. Сердце колотилось так сильно, что я слышал, как отдаются его удары в висках, но руки оставались твёрдыми. Я чувствовал, как ночная прохлада проникает сквозь одежду, как сырость мостовой поднимается к ногам, как запах газа и угля смешивается с ароматом цветов из чьего-то палисадника.
Из кареты вышел охранник, невысокий, коренастый, в длинном пальто и котелке. Он осмотрелся, не спеша, привычно, словно проверял, всё ли в порядке, и направился к входу в какое-то здание, мне доселе незнакомое. Дом оказался трёхэтажным, с колоннами и лепниной, освещённый двумя газовыми фонарями, расположенными по бокам от массивной дубовой двери. Охранник поднялся на крыльцо и постучал в дверь: три удара, пауза, ещё два. Я замер, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Это продолжалось всего несколько мгновений, а потом я понял, что тянуть дальше нельзя.
Пока охранник стучался, я соскочил с кареты. Ноги коснулись мостовой, и я на мгновение почувствовал, как колени подогнулись: сказалась долгая езда в неудобной позе. Я размял затёкшие руки, сжимая и разжимая пальцы, и рывком вынул оба револьвера, взведя курки. Тихие щелчки показались мне громче пушечных выстрелов, они эхом отдались в тишине ночи, но находившийся в карете Эванс, кажется, ничего не услышал. Внутри кареты что-то звякнуло, то ли монета, то ли пряжка, и я понял, что он просто сидит и ждёт.
Я глубоко вдохнул, выдохнул и успокоился. Дверь стучащему охраннику открыли, и в этот момент я шагнул к противоположной дверце кареты. Убрав второй револьвер за пояс, я схватился левой рукой за ручку, холодную, гладкую, с едва заметной гравировкой, и резко дёрнул её на себя.
Не ожидавший этого второй охранник, сидевший с краю, буквально вывалился на меня. Я помог ему, дёрнув вниз левой рукой и добавив правой ногой в голову. Удар пришёлся в лицо, я почувствовал, как под подошвой сапога хрустнул его сломавшийся нос. Охранник тяжело приземлился на мостовую и, схватившись за лицо, на время потерял всякую ориентацию. Кровь хлынула у него из носа, заливая светлую рубашку, но я уже не обращал на него внимания.
Я направил ствол револьвера на сидевшего посередине мистера Эванса. В карете царил полумрак, только свет газовых фонарей проникал сквозь дверцы, выхватывая из темноты очертания сидений, край его сюртука, блеск золотой цепочки от часов. Эванс всё понял за мгновение до выстрела, его глаза расширились, рот приоткрылся, и он дёрнулся в сторону противоположного выхода, но не успел.
Понимая это, он быстро выставил перед собой цилиндр, а правой рукой стал лихорадочно выдёргивать из-под одежды револьвер. Его пальцы скользили по ткани, он что-то крикнул, но я не расслышал слов.
— Поздно, — сказал я и одновременно с этим нажал на спуск.
Револьвер грохнул, звук показался мне оглушительным, он разорвал тишину ночи, многократно отражаясь от стен домов. Пуля откинула цилиндр, пробив его насквозь, но не задела хозяина. Я не надеялся на первую пулю, судьба давно научила меня ни на что не надеяться, кроме как на самого себя. Я нажал ещё раз и ещё. Обе пули попали в голову, я видел, как тело дёрнулось, как голова мотнулась назад, и Эванс, безвольно обмякнув, откинулся в сторону выхода.
Лошадь, испуганная выстрелами, дико заржала, протяжно, надрывно, встала на дыбы и понесла. Кучер, держась за поводья, ничего не мог сделать, он кричал, ругался, пытался осадить животное, но лошадь уже не слушалась. На первом же повороте тело Эванса вывалилось на мостовую и осталось лежать на ней изломанной тенью. Я видел, как его рука дёрнулась в последний раз, а затем застыла в неестественной позе.
Как только карета понеслась вперёд, я спрыгнул с неё и, споткнувшись, покатился по улице. Мостовые были мокрыми после недавнего дождя, и моя одежда мгновенно пропиталась водой. Это спасло мне жизнь, я кубарем откатился в сторону, когда первый охранник, стучавший в дверь, успел выхватить револьвер и открыл беглый огонь.
Пули завизжали над моей головой, я слышал их свист, чувствовал, как воздух сотрясается от их полёта. Врезаясь в стены домов или мостовую и отлетая далеко в сторону, они высекали искры из камней, что тут же гасли во тьме. Я перекатился ещё раз, заставил себя застыть на мгновение, чтобы прицелиться, и выпустил в охранника два из трёх оставшихся патронов.
Последний я оставил не для себя, а для того, кто так же, как и я, валялся на мостовой, выстрелил на всякий случай, не целясь, просто чтобы он не успел подняться. Попал или нет, я не увидел. Второй охранник и до этого не пытался в меня стрелять, он лежал, скорчившись, и стонал, а после моего выстрела и подавно затих. А вот в первого я попал, он вскрикнул, его рука с револьвером дёрнулась, после чего он спрятался за дверью дома, оставив за собой тёмное пятно на косяке.
