Причины описанного лежат именно в различии взглядов на одни и те же события, что можно отметить уже у средневековых авторов. Выработка единой концепции истории Прибалтики XIII в., вероятно, дело далекого будущего. Но у нас есть возможность сделать шаг в этом направлении. Шаг тем более заметный, что предшественников у него немного.

Собственно обобщающих трудов по истории Ливонии – Латвии, Эстонии – за 150 лет исследований издано столько, что на пальцах можно сосчитать. А если сузить обзор и взять только издания на русском, то нет ничего более подробного, чем сочинение Е. В. Чешихина «История Ливонии», которое увидело свет более 140 лет назад. Группа краеведов-подвижников, живших в остзейских губерниях в XIX в. (К. Э. Напьерский, Ф. Г. Бунге, Э. Пабст, И. Паукер и др.), подарила нам чуть ли не лучшие сочинения по балтийской истории XIII в. Позднее отечественные исследователи мало чем обогатили этот задел. В первые десятилетия XX в. эта тема фактически оказалась на периферии научных интересов отечественных специалистов. Всплеск внимания фиксируется лишь на рубеже 1930–1940-х гг. Однако это выразилось в развитии почти исключительно научно-популярного жанра, призванного в агитационных целях вынести на суд публики сочинения со следующими названиями:

– Ивашин И. Немецкая колонизация Прибалтики и планы восточного реванша Гитлера (Исторический журнал. 1937. № 8. С. 73–84);

– Строков А. А. Разгром немецких «псов-рыцарей» на льду Чудского озера в 1242 году (НИС. 1938. Вып. III–IV. С. 3–23);

– Богусевич В. А. Уничтожение Александром Невским немецко-рыцарского войска в Копорье (НИС. 1938. Вып. III–IV. С. 24–38);

– Берхин И. Борьба русского народа против немецких и шведских интервентов в XIII веке (Молодой большевик. 1939. № 8. С. 38–45);

– Бахрушин С. В. Александр Невский и борьба русского народа с германской агрессией в XIII веке (Вестник АН СССР. 1942. № 4. С. 58–71);

– Грацианский Н. П. Борьба славян и народов Прибалтики с немецкой агрессией в средние века (М., 1943).

Причины и цель появления таких работ в тяжелое для страны время понятны, но с прискорбием следует признать, что за рамками этого периода успехи историков оставались весьма скромными. Фактически теме участия Руси в борьбе за сферы влияния в Прибалтике посвящены только две большие работы, ангажированность которых выступает уже в названии:

1. Тихомиров М. Н. Борьба русского народа с немецкими интервентами в XII–XV вв. – первое издание: М., 1941; последнее издание: М., 1975 (в рамках сборника работ академика Тихомирова М. Н. «Древняя Русь» – М., 1975. С. 303–367).

2. Пашуто В. Т. Героическая борьба русского народа за независимость (XIII век). М., 1956.

Видные специалисты вынуждены были пропитывать свои исследования пафосными красками национальной героики. Не обошла эта участь и другие работы, посвященные рассмотрению отдельных вопросов из темы. Так, светлым пятном и редким исключением можно назвать труды Игоря Павловича Шаскольского (1918–1995), посвященные противостоянию Руси и Швеции в Финляндии, а также на Неве. Выдающимся по качеству и охвату следует признать комплекс статей Евгении Львовны Назаровой, посвятившей отдельные работы чуть ли не всем аспектам русско-ливонских отношений XIII в. Отчаянно жаль, что ученая так и не собрала до сих пор свои статьи под одну обложку, под которой должен был сложиться труд, существенно снизивший бы сарказм в отношении отечественных монографических обзоров.

Я не ставлю перед собой цели воссоздать на новой основе труд Чешихина. Во-первых, хронологический охват существенно уже (Чешихин описал все до Ливонской войны XVI в.) – здесь представлены события только до 1270 г., как период наиболее интенсивных и знаковых противостояний в Восточной Прибалтике. Во-вторых, принят существенно более узкий тематический пласт – интересует не история Ливонии во всем объеме, но только участие Руси. В-третьих, географически мы направляем взор на области преимущественно Восточной Прибалтики, включая те, что севернее Даугавы – приоритетная зона русско-ливонских конфликтов – и побережья Финского залива в целом (это территории современной Северной Латвии, Эстонии, Ленинградской области и Южной Финляндии). История Курляндии, Земгалии, Литвы и Пруссии будет нас интересовать только в качестве фона.

Основной посыл, с которым я бы хотел встретить читателя, – это стремление не только увести внимание от идеологических и политических тем, но не обрушить его в пропасть политкорректности. Гордиться своей историей мы хотим не только при розово-поэтическом или умильно-героическом её освещении, но и во всем объеме, во всех неприглядностях и благородстве, во всей грубости и блеске: гордиться не тем, что тогда все было красиво, честно и хорошо, а тем, что там было всё.

Пользуясь случаем, хочу выразить безмерную благодарность и признательность профессору Тартуского университета Анти Селарту, видному историку и специалисту своего дела, который помогал мне советом, делом, материалами, комментариями и неизменно ценными замечаниями. Также выражаю глубокую признательность всем тем, кто содействовал мне в работе и уделял свое время моим заботам: Е. Л. Назаровой, Т. Тамла, Л. Д. Бондарь, А. А. Солодову, Н. В. Новоселову, А. А. Селину.

Обособленное существование Восточной Прибалтики уже в раннее Средневековье выглядело некоторой аномалией. Выгодное географическое положение на международных торговых путях, а также близость более развитых межэтнических объединений и нарождающихся государств должно было в достаточно короткие сроки привести народы этого региона к той или иной форме зависимости от соседей. Впрочем, такое заключение справедливо лишь отчасти. Многочисленные покорители прибалтийских земель неизменно сталкивались здесь как с ожесточенным сопротивлением местных жителей, так и с многими другими трудностями, вынудившими растянуть историю завоевания на несколько столетий.

Вплоть до конца XII в. безальтернативными претендентами на контроль в этих землях считались русские княжества. Прежде всего, Полоцкое и Новгородское, к которому можно пока присоединить и Псков. Они были заинтересованы в обеспечении беспрепятственного торгового сообщения по основным прибалтийским речным магистралям Даугаве (лтш. Daugava, нем. Düna, рус. Западная Двина, эст. Вэйна, Väina) и Неве, а также вдоль побережья Северной Эстонии, острова Эзель (нем. Ösel, эст. Сааремаа, Saaremaa) и Курляндии (нем. Kurland, лтш. Kurzeme). Поддерживать свою власть в других областях было не только более сложно, но менее выгодно. Количество местного населения никогда не составляло значительного числа: вероятно, до 500 тыс. в XIII в.[2] Ю. Какк и Э. Тарвел определяли численность прибалтийских племен на начало XIII в. следующим образом: литва – около 170–190 тыс. чел.; латгалы, курши, земгалы, селы – около 140–160 тыс. чел.; ливы – около 15–28 тыс. чел.; эстонцы – 110–120 тыс. чел.[3] Богатство жителей в основном заключалось в скудных земельных угодьях, многочисленном лесном звере и развитом собирательстве[4]. Природные условия (обилие лесов и болот) создавали дополнительные трудности как для покорения этих земель, так и для обеспечения регулярного сбора дани. Однако уже в X в. новгородцы совершали поборы с ижоры и води (финно-угорских, «чудских» племен), в землях которых вдоль реки Луги княгиня Ольга, согласно летописи под 947 г., начала ставить «погосты и дани» [ЛЛ. С. 60]. Позднее русское наступление только развивалось. В начале следующего века (ок. 1030 г.) Ярослав Мудрый (в крещении – Георгий, Юрий) поставил крепость в непосредственном центре расселения чуди (эстов) и назвал ее в свою честь Юрьевым (нем. Дерпт, Dorpat, эст. Тарту, Tartu)[5]. А его сын Изяслав в 1060 г. расширил новгородское влияние на эстонское племя сосолов [НПЛ. С. 183], вероятно, занимавших земли на юге Эстонии (область Сакала)[6]. К концу XI в. новгородцы фактически контролировали большую часть Северо-Восточной Прибалтики и Карелии, собирали здесь дань и строили погосты.