Следует добавить, что этнический состав жителей средневекового Новгорода вовсе не был исключительно или даже по преимуществу славянским. Уже в летописной легенде о призвании Рюрика участниками событий обозначены сразу четыре племени: словены, кривичи, меря и чудь. Причем славянских из них только два (словены и кривичи), а другие – финно-угорские. В целом они поименованы «новгородстии людие»:

Позднее этот этнический конгломерат сформировал новую и вполне обособленную в рамках Русской земли общность – новгородцев, которые как в культурном, так и в языковом отношении заметно выделялись среди жителей других областей Руси. Это сообщество уже в самый ранний период стремилось расширить зависимую территорию в северном и северо-западном направлении. Причем ближайшие к Новгороду области впоследствии не только вошли в его состав как равноправные части, но порой стали выступать в качестве важнейшей внутриполитической силы[7].

Южнее новгородских владений, вдоль русла Даугавы, в то же время распространяло свою власть Полоцкое княжество, установившее данническую зависимость для племен ливов («либь»; побережье Рижского залива), латгалов («летьгола»; севернее среднего течения Даугавы), селов («селонов»; южнее среднего течения Даугавы) и земгалов («семигалов»; на запад от нижнего течения Даугавы). Западнее зоны расселения земгалов Полоцк, видимо, не имел возможности регулярно взимать дань. Эти области были заселены воинственными племенами куршей («корсь», «куры»), вплоть до немецкого вторжения остававшимися фактически независимыми от соседей.

Природные условия в Курляндии даже больше, чем в Эстонии, способствовали обособленному положению местных жителей. Побережье почти не имеет удобных естественных гаваней. Речная сеть не создает условий для организации волоков и сквозного водного сообщения через внутренние области. Русла основных рек Венты (с притоком Абава) и Лиелупе (Курляндская Аа) разделены лесистой и труднопроходимой Курземской возвышенностью. Покорение этих областей стало одной из самых кровавых страниц истории немецких завоеваний в Прибалтике.

Севернее Даугавы Видземская возвышенность отделяет ее от полноводной речки Гауя (Койва, Сoiva, или Лифляндская Аа), в нижнем течении которой, как и на Даугаве, расселялись племена ливов (область Торейда, Thoreyda, совр. лат. Турайда, Turaida)[8]. На востоке ливы соседствовали с латгалами, занимавшими все области современной Северной Латвии.

Полоцкое княжество в XII в.

В отличие от Курляндии, балтийское побережье Эстонии очень изрезано и представляет мореплавателям широкий выбор бухт для укрытия, зимовки, погрузки-разгрузки и торговли. Уже в IX в. эти места активно посещали скандинавские торговцы и пираты. А начиная с XI в. – миссионеры. Однако они редко углублялись далеко от моря. Во внутренних областях Эстонии претензии на господство были монополизированы новгородцами. Основной магистралью служила река Эмайыги (нем. Эмбах, Embach), которая впадает в Чудское озеро, а в своих верховьях у озера Выртсъярв (эст. Võrtsjärv, нем. Wirzjärv, Вирцярв) почти смыкается с притоками реки Пярну, уводящей к Балтийскому морю. Еще Генрих Латвийский уважительно называл Эмайыгу – Mater aquarum (Матерь вод) [ГЛ. XV, 7][9]. Крупнейшие поселения внутренней Эстонии и, соответственно, важнейшие пункты контроля колонизаторов расположились вдоль этой водной артерии: в среднем течении Эмайыги – Юрьев (Дерпт, Тарту), чуть южнее в верховьях одного из притоков – Оденпе (Отепя, Медвежья Голова)[10], на озере Выртсъярв – Вильянди (Вилиенди, Вельяд, Феллин)[11], а в устье Пярну – Пернов (Старый Пярну). Реку Пярну в древности не отделяли от Эмайыги: в Хронике Ливонии она тоже обозначается как Эмбах (Эмайыги). Уровень воды в реках тогда был выше, и они использовались как судоходные (еще в XVI в.), пересекая всю Центральную Эстонию с востока на запад. Новгородцы не встречали здесь иного противника, кроме местного населения, с которым часто вступали в соглашения на условии уплаты дани или иных услуг. Так, летопись сообщает, что уже вскоре после смерти могущественного князя Ярослава местные эстонские племена восстали (ок. 1061 г.), разрушили укрепления Юрьева и напали на Псков [С1Л. С. 183–184]. После этого более чем на полвека контроль там русскими князьями был частично утрачен. Только Мстислав Владимирович в начале XII в. восстановил его в полном объеме. Летописи известен крупный поход новгородцев в 1116 г., когда был захвачен важнейший опорный пункт юга Эстонии Оденпе (Медвежья Голова) [НПЛ. С. 20, 204]. Позднее также фиксируются случаи возмущения местного населения. В частности, в 1177 г. эстонцы опять нападали на Псков. Однако в целом поддерживать свою политическую монополию в Восточной Прибалтике (Финляндия, Карелия, побережье Финского залива, Эстония и Северная Латвия) Новгороду удавалась на протяжении всего XII в. Ситуация обострилась только в начале XIII в., что было вызвано появлением новых «игроков», претендующих на власть. В Финляндии и на побережье Финского залива это были шведы и датчане, а в Эстонии по преимуществу немцы, то есть рыцари-крестоносцы и вассалы рижского епископа, обосновавшегося на землях, когда-то подконтрольных Полоцку. Автор Старшей Ливонской рифмованной хроники, составленной неким орденским служащим в начале 90-х гг. XIII в. и воспевшей достижения рыцарей-крестоносцев в Прибалтике, писал о событиях 1209 г.:

Невооруженному взгляду была хорошо заметна та культурная и административная пассивность, которую проявляли русские в Прибалтике. И Новгород, и Полоцк редко шли далее сбора дани. Внутренняя жизнь, административное устройство, религиозные верования и быт местных жителей оставались вне сферы их интересов, а тем более контроля. Даже постоянных военных баз или крупных укрепленных пунктов новгородцы здесь не имели вплоть до начала немецкой экспансии. Архаичный патронаж, осуществляемый русскими княжествами в Прибалтике, не производил впечатления прочного владения, то есть европейцу могло показаться, что племена управляются сами, а новгородцы и полочане просто иногда совершают на них набеги. В общих чертах так и было. Однако на своем праве сбора дани, например, в Финляндии, новгородцы уже в XII в. настаивали и демонстрировали это шведам. Так, Шаскольский считал, что известный поход карел в Уппланд в 1187 г., в ходе которого была сожжена шведская столица Сигтуна, был если не спровоцирован, то поддержан новгородцами [Шаскольский 1978. С. 72–105]. Последние неизменно подчеркивали свой статус сюзерена Восточной Прибалтики. В Скандинавских странах это, разумеется, учитывали.

Иначе обстояла ситуация в прибалтийских владениях Полоцка. Длительное время у русских здесь не существовало конкурентов даже на побережье. Рижский залив не имеет такого количества естественных гаваней, как Финский. Кроме того, он находился в стороне от главной морской магистрали, связывающей устье Невы с Европой и Скандинавией. Плавание по нему было сопряжено с угрозой грабежа, которым издавна промышляли курши и жители острова Сааремаа. Большая часть пути, связывающего Балтику с Днепром (по Даугаве), проходила вблизи побережья, населенного племенами, находящимися на более низкой стадии развития как культурного, так и социального. Вероятно, этот маршрут считался менее безопасным и выгодным, чем проходящий через Волхов и озеро Ильмень. Интенсивность движения по нему была ниже. С другой стороны, близкие межэтнические и межкультурные контакты именно здесь привели к ускорению разложения родоплеменного строя у народностей, населявших берега Даугавы. Именно здесь возникли первые раннегосударственные образования племен балтийской группы.