Мохнатая голова трется о мою ногу. Я опускаю взгляд и вижу Полуночника – кота, который достался мне по наследству. Я отказываюсь считать его своим, потому что уверена в одном: он продал бы меня за упаковку валерьянки, будь у него такая возможность. В темноте его иссиня-черная шерсть сливается в одну сплошную тень, на которой видна лишь пара ярко-желтых глаз.

– Я не собираюсь тебя гладить, – предупреждаю я и ухожу. Он шипит. Кажется, я его задела. – Так я и знала. Меня не проведешь. – Я достаю из кухонного шкафчика влажный корм и приступаю к кормлению ворчливого кота. – Сначала делаешь вид, что любишь, а потом – раз! – и нападаешь.

Полуночник шествует через всю кухню с видом капризного принца, каковым он и является, запрыгивает на столешницу и с нетерпеливым видом садится ждать свой ужин. Его изящный хвост обвивает пушистые лапы – ну просто сама невинность.

– Мне и правда жаль, что твой ужин припозднился, но лучше поздно, чем никогда, не так ли?

Я облокачиваюсь на стойку, пока он деликатно уплетает корм из миски, которую я перед ним поставила. Рука так и тянется почесать его за ушком. Он, может, и милый, но смертельно опасный. У меня дома есть автоматическая кормушка с сухим кормом, которая срабатывает в определенные часы, но, если Полуночник не получит свой влажный корм, пиши пропало.

Я смотрю на кота, и мои мысли тут же возвращаются к отцу и его ситуации.

Мои родители безумно любили друг друга, но однажды этому пришел конец. Вроде бы клялись быть вместе «пока смерть не разлучит нас», но мама, оказывается, в это не особо верила. Когда отцу исполнилось пятьдесят, ему диагностировали раннюю деменцию, и это сломало ее. Все началось с мелочей: он забывал даты и пункты из списка покупок, по сто раз переспрашивал одно и то же. Затем начались блуждания, поиски важных вещей, он перестал узнавать близких.

Мама запаниковала и не смогла с этим справиться, хотя долг любящего супруга – поддерживать партнера и в радости и в горе. Как только врач сказал нам, что болезнь будет быстро прогрессировать и отцу лучше переехать в пансионат, она тут же сбежала.

Мы уже долгое время не общаемся. Хотя за эти годы она и пыталась со мной связаться, вот только зачем? Из чувства вины? Чтобы умолять о прощении?

Когда она сбежала, она не просто бросила его. Мне было всего восемнадцать. Я нуждалась в матери, а ее не было рядом. Этот удар оказался тяжелее, чем диагноз отца. По крайней мере, он забыл обо мне не по своей воле.

Мне, как дочери, было невыносимо смотреть, как сильный, гордый мужчина, который когда-то был моим отцом, медленно угасал, превращаясь в собственную тень. Блестящий детектив, любимый коллегами, – я видела, как он страдал, теряя с каждым днем частичку себя.

Надеюсь, большинство людей никогда не испытают той боли, которую чувствуешь, осознавая, что один из самых важных людей в твоей жизни тебя не узнаёт.

Когда это случилось в первый раз, мне словно вонзили нож в сердце. После того визита я рыдала на диване. Кажется, это был тот редкий случай, когда Полуночник позволил мне прижаться к нему и не стал пускать в ход когти.

Пусть кот был тем еще говнюком, но он оставался одной из последних ниточек, связывающих меня с отцом. Десять лет они были не разлей вода. Когда в отце еще теплился проблеск ясного сознания, он попросил меня позаботиться о коте.

– Я могу доверить его лишь тебе, – сказал он, ласково похлопав Полуночника по голове.

Я попыталась настоять на том, чтобы он оставил кота себе – говорят, животные помогают пациентам с деменцией, – но со слезами на глазах он сказал, что кот будет мне нужнее, ведь я останусь совсем одна.

– Ай! – Я потираю лодыжку, которую Полуночник вдруг решил укусить. Опустив взгляд, я вижу, как он уставился на меня своими глазами-бусинками, яростно дергая хвостом по полу. – Я ведь накормила тебя и извинилась за опоздание.

Он ворчит, а я закатываю глаза и тащусь в спальню, закрывая дверь, чтобы он не прошмыгнул следом. Усталость наваливается на меня, и я просто жажду поскорее провалиться в сон. Завтра предстоит та еще работенка.

– Доброе утро, Селин! – окликает меня жизнерадостный голос, когда я на следующее утро подхожу к своему месту в участке. Я сажусь, накидываю куртку на спинку стула и беру со стола папку.

Ава, моя близкая подруга и секретарь капитана Барнса, улыбается мне, стоя около его закрытого кабинета.

Мы с ней полные противоположности: у нее волнистые волосы нежно-розового цвета и белая струящаяся блузка, у меня – иссиня-черные локоны и однотонный черный наряд. Мы познакомились два года назад в мой первый рабочий день и тут же подружились, хотя к ее энергичной натуре я не сразу привыкла.

Полагаю, в нашей работе ты либо компенсируешь постоянное соприкосновение с пороками беззаботным оптимизмом, как она, либо становишься мрачным реалистом, как я. Кто-то однажды даже назвал меня угрюмой, но это слишком сильно сказано. Наша профессия – далеко не сахар.

– Ну что, в предвкушении от работы над делом «Чикагского расчленителя»? – Ручка порхает у нее в пальцах, словно ей непременно нужно найти выход своей кипящей энергии.

– Так вот, значит, как этих маньяков окрестили? – спрашиваю я, не отрываясь от папки, но наблюдая краем глаза за ее оживленной жестикуляцией. – Ты же знаешь, что нам нельзя давать им прозвища. – Я смотрю на нее и приподнимаю бровь, изо всех сил сдерживая улыбку.

– Да знаю я, – смеется она и складывает руки на столе с притворной скромностью. – Просто каждое убийство… – она щелкает пальцами с безупречным маникюром, пытаясь подобрать подходящее слово, – тошнотворно-кровавое месиво, и всегда столько трупов. Признай: есть что-то завораживающее в том, что у кого-то хватает духу устраивать такую мясорубку.

– Откуда ты столько знаешь о деле? – уточняю я, ведь, несмотря на ее должность, у Авы не должно быть доступа к таким подробностям.

– Как-то вечером, после пары стаканчиков, детектив Керр разоткровенничался со мной и другими присутствующими сотрудниками. Начал ныть, что, мол, не может больше заниматься этим делом, и выложил нам кучу деталей, о которых, вероятно, стоило молчать. Похоже, это расследование и стало последней каплей для придурка. Ты бы об этом знала, если бы тусовалась с нами почаще. – Она смотрит на меня с упреком. – В целом команде до сих пор удавалось не разглашать деталей, но теперь, когда пресса начала интересоваться этим делом, у граждан начнется паника. – Она постучала пальцем по газете на столе.

Я вспоминаю, как капитан Барнс упомянул обо всех детективах, что отказались от этого дела, – он рассказал об этом, когда мы ехали на место преступления.

– Капитан говорит, что верит в меня, – бормочу я себе под нос, перелистывая стопку бумаг. – Стараюсь не поддаваться панике.

Мне хочется оправдать его ожидания. Капитан Барнс верил в меня с самого первого дня. Думаю, он считает, что должен компенсировать мне отсутствие отца. Не могу отделаться от мысли, что он связывает мой потенциал с наследием папы, и это порой ужасно давит.

– Уверена: ты во всем разберешься. У тебя всегда получается. Не зря же он тебя повысил.

Она разворачивается к своему компьютеру, и ее пальцы с длинными ногтями стучат по клавишам. Не понимаю, как она с ними справляется. Я свои всегда стригу под корень.

Я встаю и направляюсь к кофемашине в комнате отдыха, хотя знаю, что там меня ждет та же самая бурда, что и каждое утро.

Боже, мне и правда стоит убедить начальство приобрести машину Keuring или нечто подобное. Как вообще можно расследовать хоть что-то, заправляясь этой жижей? Загадка.

Обернувшись на звук шагов, я вижу Аву: она держит кончиками пальцев мою кожаную куртку и смотрит на меня с приподнятыми бровями.