Через несколько минут одна из плит поддалась. С глухим скрежетом она отошла в сторону, открывая узкую нишу. Оттуда пахнуло сухим, спёртым воздухом: веками здесь не ступала нога человека, да и рука тоже здесь… не шарилась.

Я заглянул внутрь, и у меня перехватило дыхание. Сокровищ оказалось немного, но каждое на вес золота. Буквально.

В глубине ниши, на каменной полке, выложенной истлевшей циновкой, лежали несколько слитков золота — небольших, неровных, отлитых вручную. Они тускло поблёскивали в полумраке, и даже через вековую пыль чувствовалась тяжесть драгоценного металла. Рядом горсть необработанных камней, извлечённых, видимо, из древних копей. Прозрачно-зелёный изумруд, величиной с лесной орех, тускло-красный гранат, янтарный камень, похожий на застывшую смолу, и несколько кусочков бирюзы, какой в этих краях не найти. Я поднёс их к глазам, на первый взгляд камни казались чистыми, без трещин, словно только вчера их извлекли из земли.

Рядом с золотом и камнями лежала маска из нефрита. Не та громоздкая, погребальная маска, что украшает лица мёртвых правителей, а небольшая, размером с ладонь, искусно вырезанная из камня цвета зелёной весенней листвы. Глаза маски были инкрустированы обсидианом, а рот приоткрыт в безмолвном крике. От неё веяло такой древностью, что рука замерла на мгновение, не решаясь прикоснуться.

Рядом с ней стояли три фигурки из полированного чёрного обсидиана. Ягуар, змея и человек с головой орла. Каждая размером не больше мизинца, но выполнены с такой точностью, что на шкуре ягуара можно было разглядеть пятна, а на змеиной чешуе каждый завиток.

Дальше стояли два сосуда из керамики, покрытые росписью, краски которой не потускнели за столетия. На одном были изображены воины с копьями и щитами, на другом — жрецы в головных уборах из перьев кетцаля. Внутри одного из сосудов, прикрытые глиняной крышкой, тускло блеснули ещё несколько мелких камней — гранаты, аметисты, кусочки янтаря. Видимо, жрецы не слишком ценили их, раз сложили в простую посудину.

И, наконец, несколько каменных пластин с вырезанными иероглифами. Их поверхность была покрыта тончайшей резьбой, смысл которой мог прочесть только тот, кто знал язык древних.

— Здесь не всё, — прошептал Кан Эк, проведя рукой по стенкам ниш, — это только часть. Старики говорили, что сокровища разносили по разным тайникам, чтобы никто не мог найти всё сразу.

Я осторожно взял слиток золота. Он был тяжёлым, тёплым на ощупь, словно хранил тепло человеческих рук, державших его много веков назад. На одной стороне угадывались какие-то знаки, стёртые временем.

— Сколько это может стоить? — спросил Пабло, и в голосе его прозвучала алчность, которую он не смог скрыть. Глаза его жадно впились в золото, в камни, в древние фигурки, и я видел, как в его сознании мгновенно промелькнула сотня картин: роскошная жизнь, женщины, власть — всё то, что он мог купить, если бы это стало его.

Я посмотрел на него. Метис тут же опустил глаза, но я успел прочитать в них ту же алчность, что и в голосе. Я усмехнулся. С ним явно надо что-то делать. Проще всего убить, конечно, один выстрел, и все проблемы решены. Но мы не ищем лёгких путей! К тому же, живой Пабло принесёт мне больше пользы, чем мёртвый. Сначала он должен всё рассказать и показать, а уж потом… потом посмотрим. Если не перейдёт на мою сторону, то и терять нечего.

— Пока не продаётся, — сказал я, пряча слиток в мешок. — Золото и камни стоят много денег. А древности — это наша история. И то и другое нам пригодится, когда придёт время. Но тебе-то какое до этого дело, Пабло? Или ты думаешь, что сможешь меня убить и завладеть сокровищами, чтобы затем купить себе асьенду, завести семью и пеонов, и жить припеваючи?

Я замолчал, давая ему время осознать, насколько нелепо звучит его мечта. Пабло молчал, но его лицо дёрнулось, потому как я попал в цель.

— А ты, оказывается, мечтатель, Пабло, — продолжал я, вкладывая в голос насмешку, за которой чувствовалась сталь. — Нет, Пабло, ты быстрее сдохнешь, чем успеешь завладеть хоть одной обсидиановой фигуркой. И не тешь себя надеждой, что сможешь убить меня раньше, чем я тебя, если ты, конечно, не глуп. У тебя сейчас появился настоящий шанс стать кем-то, а не просто тупым наёмником, готовым проливать чужую и свою кровь ради горстки песо. Сколько тебе обещали? Десять, двадцать, тридцать песо?

— Пятьдесят, — хмуро буркнул Пабло, — и обещали добавить премию, если я тебя быстро убью.

— Гм. Это честный ответ, и он тебе зачтётся, Пабло, — я намеренно выдержал паузу, давая ему прочувствовать каждое слово. — Чуть позже, когда мы сможем отсюда выбраться, ты расскажешь мне о том, кто заказал меня, и если мы с тобой сторгуемся за твою жизнь, то и покажешь.

— Сторгуемся за мою жизнь? — Пабло опешил. В его глазах мелькнуло непонимание, смешанное с недоверием и, кажется, первым проблеском надежды.

— Да, именно за твою, — я говорил спокойно, даже равнодушно, словно речь шла о самой обыденной вещи. — Ведь твоя жизнь сейчас не стоит ломаного гроша. Ты ранен, единственный из нас троих, и ранен тяжело. Я вижу, что у тебя раздроблена кисть. Она будет долго срастаться. А ещё может пойти нагноение, что обычно приводит к воспалению и смерти в худшем случае, и к ампутации руки в лучшем. Я могу убрать нагноение и пролечить твою рану, — я сделал паузу и добавил с лёгкой, почти незаметной усмешкой: — Я теперь многое могу. Очень многое. И со мной ты всегда будешь сыт и богат.

Пабло молчал, и в этой тишине я слышал, как в нём борются два чувства: жадность и страх. Жадность, подогретая видом золота, и страх, порождённый тем, что он видел в пещере, и тем, что я говорил сейчас.

— Если бы мне достались твои сокровища, я тоже был богат, — сказал он наконец, и в голосе его прозвучала та же вызывающая прямота, что и раньше, но теперь в ней чувствовалась неуверенность. Он проверял меня, искал слабину.

— Халифом на час, Пабло, — я покачал головой. — Как только узнают, что ты продаёшь древности или попытаешься сбыть изумруд, ты не проживёшь и двух дней. Твоё тело сбросят в океан или в сенот, а то и просто оставят в портовой таверне на заднем дворе истекать кровью, как истекают сейчас кровью погибшие в бою индейцы. Вот только ты не погибнешь, как они, в честном бою, а сдохнешь, как собака, опоенный дрянью и проткнутый десятком ударов кривого кинжала или стилета.

Я наклонился ближе, глядя ему прямо в глаза.

— Держись меня — и ты получишь и деньги, и славу, и землю. А если будешь выполнять все мои приказы и указания, то много земли. Больше, чем ты мог себе представить. Больше, чем тебе когда-либо обещал твой хозяин.

Пабло молчал. В его глазах метались мысли, и я видел, как он взвешивает каждое моё слово. Он понимал, что я прав. Понимал, что золото, которое он видит сейчас, станет для него смертным приговором, если он попытается взять его силой или обманом. Но он также понимал, что если я говорю правду… если я действительно могу сделать его богатым и дать ему землю…

— Я подумаю, — буркнул он наконец.

— Думай, — равнодушно пожал я плечами, хотя внутри чувствовал, что первый шаг сделан. — Время до следующего утра у тебя ещё есть.

Я отвернулся к найденным сокровищам, давая ему возможность переварить услышанное. В тишине пещеры слышно было только тяжёлое дыхание Пабло и далёкий, едва уловимый шорох: может это летучие мыши или ночные твари, которых мы потревожили своим присутствием.

Кан Эк сидел в углу, не проронив ни слова, и наблюдал за нами. В его глазах я читал понимание. Он знал, что я делаю, и одобрял это. Или, по крайней мере, не возражал. А Пабло думал. Я чувствовал это. В тишине подземелья его мысли работали лихорадочно, перебирая варианты, взвешивая шансы, оценивая риски. И я знал, что рано или поздно он сделает правильный выбор. Потому что другой выбор означал для него смерть. А умирать Пабло не хотел. Никто не хочет, когда есть другой путь, такова жизнь.

Я бережно завернул маску, фигурки, слитки и камни в кусок ткани, оторванный от рубахи. Сосуды и пластины аккуратно сложил в рюкзак Кан Эка, предварительно упаковав их в сухие листья, которые нашлись в углу ниши. Пабло опять получил винчестер без патронов.