— Да! У нее самые мягкие руки и шелковистая кожа! — продолжает хоронить меня химэ. — А как она с утра умеет укладывать волосы!

— Предлагаю поднять эту чашу за Мягкие Руки нашей Сан-сан! Кампай! — поднимает чашку Сидзука, а я думаю о том, что уж очень мы разогнались, уже пятая чашка, да чашки малюсенькие, с наперсток, но мы в горячей воде сидим, само сакэ нагретое, кровь разгонит алкоголь по телу быстрее чем обычно… но и отказаться от тоста никак. Потому что «кампай!» означает — пей до дна, чашка должна быть пустой, когда ты ее с размаху о камень… эта Сидзука напоить нас пытается?

— Кампай!

— Кампай! — снова разбиваются чашки, снова появляется бело-розовая девушка, у нее темные глаза и пухлые губы, она садится на колени, расставляя новые чашки на подносе и разливая сакэ, а я думаю о том, что в голове шумит, что моя химэ в купальне прекрасна как цветок лотоса на поверхности пруда, она раскраснелась и ей хорошо, а еще что жить — хорошо. Даже тут, даже сейчас. Много думать вообще вредно, проще надо быть. Вот эта Сидзука, например не просто так нас спаивает и в друзья набивается, ее мотивы просты как палочки для еды — ей жить охота.

Как ей мы с химэ поможем в этом нелегком труде? Кто ж его знает, положение у Госпожи Сидзуки и правда незавидное, ходят тут слухи что как-то раз Рэнка молоденькую наложницу голодом уморила. Нет, у Императора полным-полно наложниц и черт бы с ними, Императрица против заведенного порядка вещей не возражала, пусть будут. Ей не нравилось, когда Император вот прямо сильно увлекался кем-то. И та наложница очень быстро стала фавориткой и любимой наложницей, Император стал очень много времени в ее покоях проводить и вот этого-то Рэнка ей и не простила. Когда со временем Император остыл к своей пассии — Рэнка устроила так, чтобы еду в ее павильон, не приносили. Глупая смерть… наложница была молоденькая девочка и блюла правила и приличия, нельзя было официальной наложнице самого Императора из покоев выходить самой, нужен был паланкин и все прочее, а этого ей не давали. Я бы сама вышла к кухне… ну или по ночам колбасу воровала бы, а она просто свернулась клубочком под одеялами и высохла. Совсем как моя химэ порой — та тоже сворачивается в клубочек. К горлу подкатил комок, и я посмотрела на Соно.

— Сан-сан? — спросила она у меня, и я сглотнула.

— Если какая-то тварь в этом дворце… — говорю я, чувствуя, что мир вокруг покачивается. — Если какая-то тварь попробует тебя голодом уморить — я их всех на полоски порежу. Ик! И на солнышко…

— Ну надо же. — наклоняет голову набок Госпожа Сидзука. — А пить Первая Похабница совсем не умеет…

— Пф! Глупости! — говорю я, взмахивая рукой. Брызги окатывают Госпожу Сидзуку и химэ, они смеются. Осколки чашек убираются, появляются новые чашки, наливается еще сакэ и Госпожа Сидзука нараспев поет песню о том, что ей осталась одна забава — пальцы в рот и веселый свист, прокатилась дурная слава и… а чего ты не пьешь, Сан-сан? Брезгуешь выпить с танцовщицей? Нет? Бери чашку! И да, уже песню на твои стихи сделали, хочешь музыкантов позовем, они сыграют? И про нефритовый стержень Господина Такэды, что как сюжет в легенде — из уст переходит в уста! Кстати, про нефритовые стержни — а он большой у него? Какой формы? Говорят, что лучше, чтобы в соцветии широк был и крепок в основании… или ты стихи про свой стержень писала? А у тебя есть? А покажи…

— При всем уважении… — говорю я, стараясь зафиксировать плавающий вокруг мир. — При всем уважении к женщине что шпехает самого Императора — это я-то пить не умею⁈ Пфф! Да, не умею. Ик!

— Это нормально. Давай не будешь больше пить, Сан-сан, с тебя хватит. — говорит Сидзука и протягивает чашку химэ. — Не надо перебирать, а то потом голова болеть будет.

— При всем уважении… — говорю я, отбирая у нее чашку. — Ты мне не указ, Госпожа Сидзука. Хочу — и пью! Мне осталась дууурнаяяя слааавааа…

— … а еще она поет замечательно! — говорит моя химэ.

— Да? А мне показалось будто кошку мучают. — улыбается Сидзука. — Так и запишем Первая Похабница Киото, Синигами Мибодзин, Госпожа Такэда Аяко-доно — ни пить, ни петь не умеет.

— Эх, ничего вы не понимаете в искусстве. — огорчаюсь и приобнимаю Госпожу Сидзуку за шею. — У меня авангардный стиль, это новый прорыв в искусстве, Госпожа… Ик! Сидзука…

— Видела я новый стиль в Киото играют, такой ужас. — кивает Сидзука и я чувствую, как ее рука под поверхностью горячей воды — обнимает меня за талию в ответ.

— А ну-ка руки убрала от моей Сан-сан! — химэ оттаскивает меня в сторону от Сидзуки и бросает на ту возмущенный взгляд. — Своих фрейлин обнимай! У тебя ж целая свита при дворе!

— Это несправедливооо… — тянет Сидзука и ее мягкое «ооо» звучит словно сладкая патока для ушей, полустон-полуобещание. — У меня нет ни одной Первой Похабницы Киото! И Смертоносной Вдовы тоже нет! Соно-химэ! Дай мне Сан-сан взаймы! На недельку!

— Вот уж нет! — яростно пыхтит моя химэ. — И пить ей больше нельзя, вон как ее развезло, а вам Госпожа Сидзука стыдно должно быть — чужих фрейлин уводить!

— Мне осталаась дуруурнаяяя слааавааа! — вывожу я, обнимая Соно. — Ты такая мягонькая, химэ! Иди-ка сюда…

— Ой! Сан-сан!

— Как и ожидалось от Первой Похабницы Киото! — поднимает свою чашку Сидзука. — Кампай!

— Кампай! — поднимаю я чашку, выпиваю ее до дна и лихо разбиваю ее о камень, стоящий во внутреннем дворе рядом с беседкой. — Кампай!

— Кампай! — вторит мне Госпожа Сидзука, запрокидывает голову, допивая свою порцию сакэ и с размаху бьет свою чашку об пол. Осколки летят во все стороны.

— … кампай. — тихо повторяет Соно-химэ и роняет голову на грудь, чашка выпадает из ее ослабевших пальцев.

— Химэ заснула. — говорит Госпожа Сидзука, проверив дышит ли та и приподняв ей веко.

— Но-но. — сказала я, отодвинув эту танцовщицу-любовницу Императора от своей химэ. — Нечего мою химэ лапать. Сама полапаю.

— Н-не надо меня лапать! Я в порядке… Кампай! — открывает глаза химэ.

— О! Принцесса Весенней Луны с нами! Кампай! — поднимает чашку Госпожа Сидзука. — А за что пьем-то?

— За Таму.

Как именно мы оказались снова у нас в Павильоне и почему вместе с нами пришла и Госпожа Сидзука — я как-то упустила. Вроде только что сидели, выпивали в купальнях, и раз — уже сидим в беседке во внутреннем дворе у нас и Госпожа Сидзука, которая без одежды была просто Юной — уже сидит в шелковом наряде с вычурной прической на голове и при параде. И мы все снова поднимаем свои чашки с сакэ — за процветание Дома Хризантем, то бишь за Императорский Дом, за хорошую погоду, за нефритовый стержень Господина Такэда и за то, чтобы у Тамы было вдоволь свежей рыбки и ее больше не пугали своими идиотскими гражданскими войнами и двери в наш павильон не выбивали, а то повадились. Выпили и за Господина Тайра-но Мицусаду, командира Алых Нобори, который как оказалось и правда вдовец, его молодая жена отправилась в паломничество в храм Сибы и по пути караван атаковали разбойники, так что огромная башня в алых латах и с дубиной-канабо на плече была безутешна почти год. А вот увидел одну Первую Похабницу, Смертоносную Вдову Такэда Аяко-доно и растаяло сердце… ну и что из того, что замужем? Пффф, подумаешь. Можно развестись. Можно в паломничество отправиться и попросить Алых Нобори сопровождать, а по дороге всякое может случиться — так сказала Госпожа Сидзука и подмигнула. Химэ же сказала, что Господин Такэда хороший и что Аяко и Такэда — хорошая пара. Хотя и Господин Мицусада тоже неплох, его люди вовремя пришли… и Госпожа Сидзука тоже хорошая и Сора хорошая, и Идзуми и Госпожа Кагуя и Госпожа Сугавара с Госпожой Татибаной и даже эта Госпожа Сяо Лань, что постоянно ходит одетая на китайский манер и шпарит стихами на континентальный манер — даже она хорошая. Но Тама лучше всех. И за это надо выпить — сказала Сидзука и подняла чашку.

С этого момента я начала воспринимать происходящее вспышками. Вот вспышка — Госпожа Сидзука пытается отобрать у меня чашку, потому что «хватит пить». Я громко хохочу и пью прямо из бутылки, меня не провести! С размаху бью бутылку об камень.