Я подавилась теплым сакэ и решительно отвергла все инсинуации, с чего это химэ решила, что я с ней расстанусь? Ну и что из того, что я теперь замужняя дама, во-первых, как показала практика от замужней до вдовы — один полет стрелы, а Господин Такэда уже прославился своим умением влипать в ненужные конфликты на пустом месте, такие как он — словно магнит для неприятностей. А во-вторых, не собираюсь я в провинцию, по крайней мере пока, там у Такэды пять наложниц и одна жена, а я по местным понятиям и красотой особой не выделяюсь и домохозяйка из меня как из Господина Такэды — Господин Сякухати. То есть никакая, конечно же.
— А я тебе завидую, Сан-сан, — сказала Юна-Сидзука, поставив чашку из-под сакэ на плавающий тут же в воде деревянный поднос. — У тебя есть выбор. Ты в любой момент можешь убраться из этого дворца, жить своей жизнью. Скакать на лошади, стрелять из лука, пить сакэ на весеннем лугу и любоваться закатами. У тебя есть мужчина, который встал и защитил тебя своей грудью, готовый умереть… такое редко встретишь в наши дни.
— Грудью он встал… — проворчала я, наполняя свою чашку теплым сакэ. — Знаю я чем он встал… вот кто его просил? Сама бы справилась, а этот придурок в голову стрелу получил, и так у него с котелком не все в порядке, а если он будет своей головой стрелы отражать, то скоро свое имя забудет и как шнурки завязывать. Каменноголовый Такэда…
— Так мило что ты его так обожаешь, Сан-сан! Вы такая прекрасная пара! — сияет восхищенными глазками химэ и глядя на нее я совершенно четко понимаю, что эта память как у золотой рыбки — механизм компенсации. Если бы она все рефлексировала, то, наверное, давно бы повесилась у себя в павильоне, только вчера на наших глазах кучу народу поубивали и немалую лепту я лично в этот праздник клинка и крови внесла, только вчера она стояла с клинком у своего горла, а сегодня как ни в чем ни бывало сплетничает об отношениях и глазками блестит как старшеклассница на переменке.
— И ничего я его не обожаю. — отвечаю я, отрицая очевидное. Господин Такэда мне импонировал, несмотря, а может вопреки его образу неуклюжего и прямого провинциала, такого же увальня как Татибана — он все же сумел показать себя как надежного союзника и человека, который знает цену своему слову. Сказал, что будет убивать каждого кто переступит порог дома его жены с оружием в руках — и слово сдержал. По крайней мере пока мог на ногах стоять. Такие люди мне лично нравятся гораздо больше, чем все эти местные красавчики, вроде Принца Рэндзи или Господина Сякухати. Так что в моем внутреннем, ежедневно обновляемом рейтинге мой муж, Господин Такэда — уверенно входит в тройку лидеров. Хотя, кого я обманываю, он на первом месте, ибо не так уж и много мужчин я тут знаю… например тот же Мицусада-сан на меня впечатление произвел, громадная башня в алых доспехах с камоном Тайра на груди и с огромной дубиной-канабо на плече. Эта дубина, наверное, как я весит. Кроме того, Мицусада-сан оказался вежлив, предупредителен и даже застенчив, это несмотря на то, что на выпуклых заклепках-шипах его канабо явственно виднелись какие-то серо-бело-кровавые ошметки и я знать не хочу откуда. Кто еще? Ну, я знаю управляющего Масаши, его в рейтинг и вовсе включать не стоит, глядя на него я не уверена, что он не евнух, такой он гладенький и мягонький как колобок, постоянно потеет, кланяется и руки трет. И глазки бегают. Такого как он так и тянет за шиворот взять, встряхнуть и рявкнуть — «а ну признавайся, чего натворил, паршивец!». Даже если он ничего не натворил.
— Господин Такэда интересный. — говорит Сидзука-Юна. — Он настоящий. Придворные лорды и чиновники похожи на трутней, они могут пожирать мед, но сами ничего не делают. Их языки словно кинжалы, смазанные медом, говорят они сладко, но норовят ужалить лишь только расслабишься. Их лица словно маски, а жесты обманчиво медленны, но истины от них ты не добьешься, даже если станешь выжимать их под прессом для винограда. Мне нравятся открытые и прямые люди, такие как вы, Соно-химэ или Сан-сан. Общение с такими людьми словно глоток свежего воздуха… а в этом дворце воздуха постоянно не хватает. — она сделала жест рукой и девушка в бело-розовом косодэ засеменила к нам, выслушала пожелание «принеси-ка нам еще сакэ», поклонилась и так же поспешно удалилась исполнять.
— Вы и сами довольно открыты и прямолинейны. — говорю я, поймав себя на том, что в голове уже приятно шумит и все тело начинает чувствоваться как кусок желе на тарелке — расслабленно расползаться в стороны. После вчерашнего стресса и утреннего допроса Императорским следователем по особо важным (а иначе теперь Господина Сякухати и не назвать) — после все этого немудрено что меня от третьей чашечки нагретого сакэ повело. Тут главное не надраться в зюзю… и следить за собой. Эта приятная женщина напротив вовсе никакая не Юна, а любовница самого Императора. А мы с химэ сторону конфликта не выбирали, мы как-то сразу на стороне Императрицы оказались и пока интересы Императора и Императрицы — совпадают, это реставрация власти Императорского Дома, однако все при дворе знают, что Рэнка недолюбливает Сидзуку, вот прямо такую неприязнь испытывает к ней что кушать не может. С моей низенькой колоколенки мне вот кажется, что у самого Императора власти сильно и не будет, так как вся эта веселуха с выбиванием двери в наш павильон и последующей резней в ночи — с подачи Императрицы и с использованием ресурсов рода Тайра. В свою очередь это означает что как только у Императрицы руки освободятся от всех этих чисток рядов, арестов и допросов Фудзивара, Минамото и Абэ, как только она свою власть утвердит и во дворце и столице относительный порядок наступит — так она первым делом этой Сидзуке голову и отрежет. На месте этой Сидзуки я озаботилась тем, чтобы между мной и шелковым шнуром палача как можно больше земли и моря оказалось, а она вон — с утра сакэ в купальнях пьет. Хотя… за ней-то следят в оба глаза, это я могу через стену сигануть и поминай как звали, а она к такому не приучена, тут самой концепции нет, не могут знатные дамы через стены сигать.
— Я? Я говорю прямо только тут и только пока я — Юна, Маленькая Буковка. — улыбается Сидзука и поднимает свою чашку с сакэ. — Ну что, давайте выпьем в память об прошедшей ночи и за упокой душ всех, кто покинул нас. Кампай!
— Кампай! — поднимаю чашку и я.
— Кампай! — вторит мне Соно-химэ. Мы выпиваем до дна, а после Сидзука оглядывается по сторонам и с размаху разбивает свою чашку о каменный пол. Мы с химэ следуем ее примеру. Здесь есть такая традиция — разбивать чашки после тоста, вроде как чтобы никто больше из нее не пил и последний тост остался значимым. Наверное, после такого раньше пить переставали, потому что чашек не оставалось. Подбежавшая девушка споро убрала осколки чашек, а другая — принесла и поставила поднос с белой, фарфоровой бутылью с сакэ и новыми чашками, с поклоном разлила сакэ и удалилась. Я взглянула ей вслед. Вот совсем недавно такая работа была бы пределом мечтаний — принеси сакэ, убери осколки, это тебе не в прачечной горбатиться… а за упокой душ и правда стоило выпить, только почему у меня в голове так шумит? Коварно нагретое сакэ, оно бьет в голову внезапно и разом… а эта Сидзука ничего так… нормальная тетка.
— Я слышала, что половину из черных убила лично ты, Сан-сан. — говорит она и протягивает мне чашку, полную до краев. — Твои таланты поражают. Ты не только скандальная поэтесса, но и могучая воительница.
— Сан-сан — великая! Сан-сан — умная! Сан-сан — добрая! — воспевает мне осанну моя химэ, в свою очередь принимая чашку с сакэ. — У нее такие мягкие руки!
— О. Вот и новое прозвище подоспело. Сан-сан Мягкие Ручки… понимаю, понимаю… — в глазах у Сидзуки что-то мелькает, и она опускает взгляд ниже и, хотя я знаю, что горячая вода искажает и через пар ничего не видно, на секунду хочется прикрыться руками. Какого черта… я, наоборот, расправляю плечи и выпячиваю грудь вперед… пусть и маленькая, но прятаться я не буду. Кто тут Первая Похабница в конце концов?
