Она снова медленно кивнула.

У-ук подпрыгнул на столешнице. Глаза загорелись, хвостик заходил из стороны в сторону, закивал он всем телом.

— У! У! У! — запищал малыш.

Для него эти звуки означали высшую степень радости и полное согласие на мясную сделку. Наира перевода не знала. Она увидела утвердительный кивок и позволила себе успокоиться.

— Хорошо. Договорились.

В прихожей она натянула через голову теплый свитер, влезла обратно в ботинки и накинула куртку с глубоким капюшоном. Оружие брать не стала. Плечо, привычное к жесткому ремню, сразу стало непривычно легким. Наира повернула скрипучий штурвал и вышла в лесные сумерки.

Наира шагала по только известной ей тропе, присыпанной снегом, уходя от основных дорог своего сектора. С каждым километром деревья становились выше, подлесок гуще. И чем дальше она шла, тем выше приходилось поднимать ноги, проваливаясь все глубже в сугробы.

Темнело быстро. Эти глухие места она знала с закрытыми глазами и шла уверенно. Через час тяжелой ходьбы впереди открылся просвет.

Скрытую поляну укрывал ровный слой снега. В центре высились руины. Замшелые камни в замерзшем инее, обломки колонн. Поодаль лежали поваленные плиты с истертыми рунами. Лучше всего сохранился старый алтарь Лесной Матери — широкий гранитный монолит, наполовину ушедший в промерзшую землю.

Наира остановилась у края поляны и перевела дух. Под свитером по позвоночнику текли капли пота. Она подошла к алтарю вплотную, стянула рукавицы и достала из внутреннего кармана огниво. Пальцы на морозе быстро одеревенели. Сухой скрежет прозвучал в полной тишине, искра упала на фитиль в каменной чаше. Потом во вторую.

Две лампады загорелись, освещая небольшие клочки пространства оранжевым светом. Запахло горелым маслом. Крошечный огонь чуть отогрел окоченевшие руки.

Наира прошлась по всему периметру, пока не зажгла каждую из лампад, которых было десять штук.

Затем эльфийка отступила на пять шагов и опустила капюшон на плечи. Ветер мазнул по заостренным ушам, кожа пошла мурашками.

Наира закрыла глаза, выровняла дыхание и сделала первый шаг.

Танец был древним. Никто в резервациях уже не помнил его назначения, кроме самых старых затворников-жрецов. Тело перетекало из одной позы в другую. Бедра держали равновесие на скользком снегу, руки вычерчивали в морозном воздухе строгие узоры. Она переступала с носка на пятку, кружилась. Клонилась к самой земле и выпрямлялась, воздевая раскрытые ладони к темнеющему небу.

Кровь побежала быстрее, разгоняя жар по всему телу. Дыхание вырывалось короткими белыми облачками. Каждый поворот отдавался тянущей болью в уставших суставах, но она не останавливалась. Рваные тени от лампад прыгали по снегу и камням, повторяя каждое ее движение.

К концу танца грудь ходила ходуном. Наира замерла на одном колене и оперлась ладонью о промерзшую землю.

И тогда это случилось снова. Пространство вокруг алтаря дрогнуло.

Воздух уплотнился, на уши легло давление, пришлось сглотнуть. Над гранитом закружилась зеленоватая пыль. Она мерцала в сумерках и собиралась в тонкие светящиеся нити. Щеки и пересохшие губы закололо. Запах горелого масла перебило другим. Густой дух весенней листвы и теплой влажной земли. Магия. Крохи древней эльфийской магии, уцелевшие в этом мире.

Наира вскочила, в два шага сократила расстояние и припала грудью к граниту.

— Ну давай же. Давай, — выдохнула она, стискивая края плиты побелевшими пальцами. — Дай мне ответ.

Она зажмурилась до рези под веками и потянулась к камню всем существом. Она пыталась уловить шепот, хоть смутную картинку. Хоть одно слово, которое укажет путь.

Зеленая пыль всколыхнулась над камнем. Нити натянулись и беззвучно лопнули.

Свечение растворилось в морозном воздухе. Давление в ушах спало, дух весенней листвы исчез, вернулась стылая сырость и хвоя. Остался дерганый свет десятка фитилей на снегу.

Наира тяжело выдохнула. Желудок стянуло горечью, в горле встал ком, мешавший вдохнуть. Пальцы разжались, руки повисли плетьми.

Сколько раз она уже пыталась? Десять? Пятьдесят? Счет своим тайным приходам сюда она давно потеряла. Каждый раз повторяла выверенные движения, стирала ноги, надеялась на крошечную подсказку в попытках узнать, что случилось с магией сорок лет назад. Понять, как ее вернуть, чтобы эльфийские леса снова расцвели, а ее народ перестал болеть из года в год.

И каждый раз все кончалось одинаково. Короткая обнадеживающая вспышка и молчание.

Мороз брал свое. Разгоряченное танцем тело остывало, под свитер лез колючий озноб. Наира подняла голову и посмотрела на пустой камень.

— Лесная Матерь, — прошептала она в темноту хвойного леса, и голос ее дрогнул. — Зачем ты обратилась ко мне, если больше ничего не говоришь?

Чаща не ответила. Только ветер зашумел в кронах, словно в насмешку сбросив за шиворот горсть снежной крошки, от чего у эльфийки тут же все тело покрылось мурашками.

Я стоял у кухонной раковины и оттирал металлической губкой присохший жирок. Наводить порядок в бункере я не очень любил, но монотонная работа разгружает голову и расставляет мысли по полочкам.

Все равно лучше, чем тягать ящики с патронами и мины, чесслово.

За спиной раздались тяжелые шаги. Линолеум скрипнул, и в дверном проеме показался Бу.

— Я улавливаю вибрации, — прогудел он ровным тоном. — В сторону бункера движется объект.

Я перекрыл кран.

— В каком смысле объект? Опять кто-то из людей пожаловал?

— Нет. Паттерн шагов указывает на животное. Оно передвигается на четырех конечностях. Вес небольшой, скорость низкая, шаг неровный.

Раз животное, да еще мелкое, автомат можно не брать. Я бросил полотенце на столешницу, прошел в тамбур, где накинул куртку поверх тонкого свитера и отворил дверь.

В лицо ударил морозный воздух, и я сощурился. Переступил порог и глянул на утоптанный снег перед крыльцом.

Из-за ближайшего сугроба показалась белая фигура.

Лисица, которую несколько дней назад от души пнул ботинком браконьер. И видок у нее был скверный. Белая шерсть свалялась комьями и потускнела. Зверь брел, припадая на правый бок и волоча заднюю лапу, за которой по снегу тянулась борозда. Через каждые три шага она останавливалась и тяжело дышала, роняя тягучую слюну. Голова висела так низко, что нос почти касался наста.

Я спустился на ступеньку. Мороз полез под расстегнутую куртку.

— Долго ж тебя не было, — сказал я бедолаге.

Она встала в метре от моих ботинок, подняла узкую морду и посмотрела на меня мутными воспаленными глазами.

— Думала, заживет само, — голос ее голове прозвучал очень слабо. — Но что-то мне хуже и хуже.

Я вздохнул, выпустив облачко пара.

— Заходи, — я отступил в сторону и распахнул дверь пошире и глядя на ее состояние, сердце сжалось. — А хотя…

Я подошел и взял ее на руки, от чего зверек невольно и сдавлено пискнул.

Увидал бы кто из моих деревенских мужиков такое представление, диагноз поставили бы быстро и бесповоротно. Сказали бы, что Палыч заделался лесным Куклачевым. Или того хуже, в чернокнижники подался, раз диких зверей в дом пускает, разговоры с ними разговаривает да лечить собирается.

Я пронес гостью на кухню, где в тепле от ее шерсти сразу потянуло псиной.

— Ложись и не дергайся, — я опустил ее на столешницу, после чего положил руки на живот. Она послушно распласталась на боку, задышала часто и мелко, закрылв глаза. — Ну, давай-ка посмотрим, что тут у тебя, — пальцы принялись сразу пальпировать поврежденное место.

Даже через плотный мех ладони ощутили нехороший жар.

Я провел кончиками пальцев вдоль ребер, туда, куда пришелся удар живодера. Кости прощупывались плохо из-за припухлости, но одно я понял точно. Лису лихорадило так, что тело ее мелко тряслось под моими руками.

Сломанные ребра срастаться явно не спешили. Видать, осколок кости повредил внутренние ткани, и теперь там шло не то сильное воспаление, не то зрел абсцесс. Дело дрянь.