Ох, дорогая моя листоухая. Знала бы ты, как недалека ты сейчас от истины. Если бы ты только знала, насколько буквально прозвучали сейчас твои слова, ты бы смотрела на меня совсем иначе. Но вслух я, конечно, ничего этого не сказал, только потер переносицу и поднялся со стула, чувствуя, как в затекших коленях щелкают суставы.

— Ладно, — произнес я, потягиваясь на носках. Развел руки в стороны, наклонился влево, вправо. Спина с плечами тут же отозвались болью, поминая мне вчерашний ультимативный навык. — Засиделся я у тебя, хозяюшка, а нам ведь еще по графику обход делать.

Наира обхватила теплую кружку обеими ладонями и уставилась на мелкого суетолога, который деловито обнюхивал ножку кухонного стола.

— А мне теперь как с этим чудом в обходы ходить? — растерянно озадачилась Наира. — Он же мне всю хату тут разнесет на мелкие щепки, пока меня не будет!

Я почесал щетину на подбородке и крепко задумался.

А ведь права она, целиком и полностью права. Оставлять мохнатого исследователя одного в запертом бункере никак нельзя. Вернется она с обхода, а иномирное дитя от скуки и любопытства вывернет наизнанку все шкафы, перебьет посуду и попробует на зуб каждый кабель, до которого дотянется. Я это дело знаю не понаслышке. У нас в деревне сосед запер как-то в избе шестимесячного щенка лайки на полдня, так тот ему за эти такой бедлам устроил… сначала весь диван разобрал на части, а затем и валенки приговорил. А щенок лайки супротив нашего У-ука это кроткий ангел.

Выходило, что надо мастерить какую-нибудь походную переноску. Сшить из старого брезента подобие рюкзака с прорезями для лап, посадить мелкого туда и таскать с собой, как городские нынче котов таскают. Дело нехитрое. Брезент у меня есть, шило с дратвой тоже, за вечер бы управился.

А можно было пойти путем попроще и постараться с ним договориться. Я, признаться, всегда за этот путь. Любая клетка, хоть железная, хоть брезентовая, работает только пока заперта. А вот если договориться, то тут никакой клетки не надо.

— Эй, У-ук, малой, ты меня слышишь? — позвал я, глядя на пушистый зад, торчащий из-под стола, и пощелкал пальцами.

— А? Бесшерстный, ты ко мне обращаешься? — он тут же выбрался, высунул мордочку и повел огромными розовыми ушами.

— К тебе, к кому ж еще, — я привалился поясницей к столешнице. — Скажи-ка мне, ты знаешь, что такое обещание и как их сдерживают?

— Не-а, — он замотал головой так, что уши захлопали по щекам. — Никаких таких обнищаний я не знаю!

— О-бе-ща-ни-е, — повторил я по слогам, стараясь говорить как можно доходчивее. — Клятва. Понимаешь смысл?

— М-м-м-м… — он уселся на линолеум, приложил крошечный палец к подбородку и закатил глаза к потолку, всем видом изображая тяжкий труд мысли. — Не-а. А что это вообще такое? Что-то съедобное, как колбаса? Мне очень нравится колбаса!

Оп-па. Вот оно, золотое зерно.

— Егор, мне не нравится, когда ты вот так улыбаешься… — растерянно сказала Наира, поежившись и отставив кружку подальше. — Жутко выглядишь, честное слово.

— Колбаса, значит, очень нравится, да? — я пропустил ее слова мимо ушей, не сводя глаз с гостя.

— Да! Колбаса это вкусно! — он запрыгал на месте, звонко стуча коготками по полу. — Хочу колбасу. Бесшерстный даст колбасу?

— А гулять по лесу любишь?

— Гулять? Фу… — он скривился всей носатой мордочкой и прижал уши к затылку. — Обычно всегда, когда я ходил гулять, на меня кто-нибудь нападал, делал бо-бо, как с лапкой, — он поднял забинтованную конечность и помахал ею для наглядности, — и затем я становился большим злюкой. А мне совершенно не нравится быть злюкой. Я тогда ничегошеньки не соображаю и постоянно прыгаю, а потом оказываюсь где-то, где никого из друзей нет. А Бесшерстный мой новый друг! Он полечил мою лапку! И колбасу дал! Колбаса вкусная!

За этим потоком детской откровенности я едва поспевал, стараясь удержать нить разговора. Начали за здравие, как у нас в народе говорится, а вышли в чистое поле с конем.

Но главное я усвоить успел. Гулять он боится, и боязнь эта обусловлена тем, что каждая прогулка кончалась болью и бегством. Вот и выходит, что лечить такое надо долгими прогулками, которые заканчиваются хорошо. Одной, второй, десятой, пока новая память не переборет старую. Ну что ж, вот и начнем сегодня первую.

— Смотри, какая штука, — произнес я, отлепляясь от столешницы, подходя к мелкому и беря его на руки. — Ты сейчас пойдешь с ушастой…

— Я не ушастая! — Наира сжала кулаки, вытянула руки по швам и звонко топнула ботинком по полу.

— Ушастая! — радостно поддакнул У-ук и рассмеялся, обдав мне лицо запахом каши с мясными обрезками. — Я тоже ушастая!

— Нет, ты ушас… — и тут я осекся на полуслове, потому что язык мой споткнулся о загвоздку, которая мне до сей поры и в голову не приходила.

Пу-пу-пу. Я стоял, переминаясь с ноги на ногу, и разглядывал пушистый комок у себя на ладонях. А кто ты у нас, собственно, такой? Мальчик? Девочка? Природа иномирная, загадочная, под хвост так просто не заглянешь, да и некультурно оно как-то, если вдуматься. У собак да кошек все понятно устроено, а тут поди разбери.

— Погоди, а у тебя имя-то свое, родное, есть? — спросил я, глядя в огромные карие глаза.

— Что такое имя? — искренне удивился он.

— Ясно, забыли. Будешь и дальше откликаться на У-ука. А теперь скажи мне, ты самец или самка?

— А это кто такие? — спросил меня чудесный зверь, забавно дергая ушами, отчего по предплечьям у меня прошелся легкий ветерок. — Бесшерстный задает какие-то очень странные вопросы, а колбасу не дает!

— Та погоди ты елозить, до колбасы еще доберемся, — я перехватил его покрепче под пухлое брюшко. — Вот смотри, у тебя ведь есть мама и папа.

— ГДЕ⁈ — он неистово завертел головой, едва не вывернувшись из моего захвата, и принялся высматривать родню по углам кухни. — Они тут⁈

— Я образно говорю.

— Сам ты образина! — возмущенно пискнул мелкий, надув щеки.

Я тяжело вздохнул и на секунду прикрыл веки. Хосподе Иисусе, дай мне сил и стариковского терпения вынести этого космического карапуза. Игоря растить было куда проще, хотя и тот в свое время жару задавал так, что мать за валидолом бегала.

— Так, слушай внимательно. Здесь ни твоей мамы, ни твоего папы нет. Здесь есть только я, Бесшерстный Егор. Усвоил? — я поставил его на стол прямо напротив себя, чтобы глаза в глаза, и внимание его не разбегалось по углам.

— Мгм, — он послушно покивал. — И что?

— В твоем родном мире есть особи, которые папы, и есть особи, которые мамы. Ты, когда станешь совсем большим, ты будешь папой или мамой?

— Папой! — воскликнул он радостно, подпрыгнув на столешнице.

Ну слава богу, хоть что-то прояснилось в этом царстве кромешного абсурда. Мужик, значит.

— Так вот. Первое — ты у нас ушастый, — продолжил я гнуть воспитательную линию. — Второе, если тебе так сильно нравится колбаса, то ты ее можешь получить. Хочешь?

— Хочу!

— Значит, тогда тебе надо будет прямо сейчас идти с Наирой гулять по лесу и никуда от нее не отходить ни на шаг. Свежий морозный воздух полезен для растущего организма. Вот вы с ней погуляете, вернетесь обратно в тепло, и тогда Наира лично даст тебе колбасу.

Глаза у малого начали расширяться до немыслимых размеров по мере того, как до него доходила вся красота предложения. Розовый рот приоткрылся, и казалось, еще секунда, и с нижней челюсти закапает прямо на чистый стол.

— Колбаса-а-а-а… — протянул он завороженно, глядя сквозь меня куда-то в свое колбасное будущее.

Я аккуратно подцепил указательным пальцем его челюсть и вернул на законное место, ощутив мягкую шерстку и влажное дыхание зверька.

— Аллё, гараж, — я пощелкал снова пальцами перед глазами, — я тебе русским языком говорю, с Наирой гулять пойдешь? Если пойдешь и будешь слушаться ее беспрекословно во всем, что она говорит, то тогда получишь колбасу. Понял уговор?

— Да! Да! Хочу колбасу! — он запрыгал пуще прежнего.