Поверьте опыту старого водяного, цари ввозят табак, чтобы потом обложить его налогами.

По центру — серая, деревянная обшарпанная дверь с маленькой, потускневшей латунной табличкой: «ИП Берендей А.С. — маркшейдерские работы».

Я нажал на кнопку вызова. Из динамика раздался громкий, грубый, усиленный мегафоном, голос:

— Кто?

Я поднёс губы ближе к переговорному устройству:

— Мне бы документики забрать.

В динамике что-то щёлкнуло.

— Выдача документов во вторник и четверг, после обеда до шести. И не опаздывайте! — рыкнул голос.

Я вздохнул. Проверка. Всегда одно и то же.

— Мне не маркшейдерские документы, а новые, — сказал я чуть громче.

Наступила короткая пауза. Голос в динамике сменил тональность, в нём прорезались заинтересованные нотки:

— Ну, я же спрашиваю — кто? Водяной, ты? Ладно, сейчас открою.

Раздалось громкое жужжание электрического замка. Я толкнул тяжёлую дверь и шагнул внутрь. За спиной остался шумный, суетливый город XXI века, самый большой в Европе. А впереди — царство старого царя.

Воздух в этом коридоре можно было резать ножом, как застывший студень. Резать, сворачивать в тугие рулоны и складывать на полки, где они тут же покрылись бы вековой пылью, неотличимой от тысяч таких же свитков.

Я шёл, и каждый шаг отдавался глухим, вязким шлепком, словно я брёл по дну затянутого тиной пруда. Только здесь вместо ила была пыль, вместо воды — спёртый, тяжёлый запах старой бумаги, табачного дыма и застывшего времени.

Офис, или как там именовали эту кишку, был длинный, как чулок старой ведьмы. Вдоль стен до самого потолка, теряющегося во мраке, громоздились шкафы. Неровные, рассохшиеся, с облупившимся лаком, они были набиты папками, скоросшивателями, фолиантами в потрескавшейся коже и просто перевязанными бечёвкой стопками пожелтевших листов. Архивы. Склеп для отживших своё историй, судеб и документов. Бюрократия — это мир, который обычные люди предпочитали не замечать, списывая его проявления на то, что раздражает, мешает и усложняет незамутнённый бег жизни.

Я шёл в дальний конец, где сквозь табачную дымку мерцал единственный источник света — настольная зелёная лампа времён Сталина. Тот, у кого сохранилось острое зрение, мог бы даже увидеть у основания лампы инвентарный номер, так что предположение о возрасте лампы было правдивым.

Каждый вдох, густо пропахший пылью и тлеющим табаком, был как попытка проглотить кусок наждачной бумаги.

Там, за столом, заваленным разнообразными документами так, что виднелся лишь крохотный пятачок вокруг лампы, восседала причина табачного удушья. Фигура, сама по себе казавшаяся горой, частью этого древнего ландшафта. Массивный, высокий, даже в сгорбленном положении за столом, он казался истинным гигантом. Если бы он выпрямился, то, наверно, подпёр бы головой потолок. Широченные плечи, грузное тело, руки, больше похожие на корневища старого дуба. Но при всем этом первобытном могуществе — ультрамодная причёска. Виски аккуратно выбриты, а густые, наполовину седые волосы собраны в тугой пучок на затылке. Диссонанс, бьющий по глазам.

Это был Берендей и он самозабвенно курил. В углу массивного рта тлела сигарета. «Lucky Strike». Несмотря на солидный возраст моего тела и слабое освещение, можно было разглядеть зелёную надпись на белом фильтре. Дым он выдыхал медленно, со вкусом, и тот сплетался в причудливые узоры в луче лампы, прежде чем раствориться в общем мареве.

— Здрав будь, Асень Греднёвич, достойный внук матушки-земли, — проскрипел я, останавливаясь в паре шагов от стола. Мой голос, обычно спокойный и твёрдый, звучал сухо и неуверенно.

Он медленно наклонил ко мне свою огромную голову. Глаза у него были большие, глубоко посаженные, почти чёрные. В них плясали ленивые искорки — то ли отражение лампы, то ли отблеск его собственной внутренней силы. Олицетворение природы, запертое в четырёх стенах. Царь Берендей в должности архивариуса. Ирония судьбы, которую мог оценить только тот, кто прожил достаточно долго, чтобы видеть, как леса превращаются в парки, а реки загоняют в трубы.

— И тебе не хворать, водяник, — прогудел он в ответ, и от его баса задрожала стопка бумаг на краю стола. — Чего пришёл?

— Так я же звонил. Документы мне нужны новые. Срок вышел у старых. Вместе с жизнью.

Он нахмурился, и его густые брови сошлись на переносице, образовав глубокую складку.

Берендей это не тот, кого можно поругать за забывчивость. Никогда не знаешь, забыл он о тебе, пока ты брёл по коридору или юмор у него такой, специфический.

— Ах да, точно. Звонил… — он потёр лоб своей лапищей. — Ты прости, тут оборотни заходили, разозлили, отвлекли, проклятые блохастые твари.

Я приподнял бровь. У оборотней перерождение и новая жизнь — это редкость, в основном, потому что умирают они насильственной смертью и окончательно. В любом случае комментировать его слова я не стал. Я жил очень и очень давно, в том числе потому, что умел не задавать лишние вопросы и не лезть в дела звериных кланов.

— Дым этот ещё, бардак, документов гора. Куда бы их всех спихнуть?

— Не станешь ты от них избавляться, Берендей, — негромко возразил я. — Ни от сигарет, ни от документов своих.

— Ну да, привычка- вторая натура, Аристотель, всё такое. Ты это… прости, что я курю, старым твоим лёгким вреден табак, но я закон не нарушаю, ты не думай, у меня просто весь кабинет получил статус «курилка», можно курить и я курю… Ну ничего, скоро задышишь…

Берендей не договорил, извлёк из-под какой-то пухлой папки здоровенную запечатанный конверт из плотной жёлтой бумаги и вручил мне через стол.

— Ты садись, то есть, присаживайся, старичок, открывай, посмотрим, что там за документы.

Я присел за стол, сдвинув в сторону стопку пожелтевших планов эвакуации какого-то давно канувшего в реку Лету — НИИ. Старческие руки дрожали, не столько от волнения, сколько от векового износа.

Пальцы с трудом нащупали шнур-склейку на толстом картоне. И потянул.

Шнур не поддавался. Папка внезапно потяжелела и упиралась, словно примагниченная к столу. Берендей смотрел на меня с прищуром. Может от дыма, а может ирония у него такая.

Я сжал пожелтевшие от времени зубы и дёрнул сильнее. Из глубин картона донёсся едва слышный скрип, похожий на недовольное матерное бормотание. Я усмехнулся про себя, Берендей всегда любил такие спецэффекты. Наконец, с сухим треском, шнур пошёл, разрывая склейку и папка открылась.

По кабинету прошла едва заметная волна, будто от падения камня в воду. В воздухе коротко и тонко звякнуло, словно лопнула невидимая струна. Мы с Берендеем даже не повернули головы. Обычное дело. Каждая новая судьба, вступая в силу, немного сотрясает реальность.

Архивариус, однако, не выдержал и чуть приподнялся на своём стуле-троне, заглядывая через горы бумаг. Ему, творцу, всегда было любопытно посмотреть на своё творение. Возможно, он даже не знал, что там. Кто там знает, как Берендей творит свою магию.

Я засунул руку в папку и извлёк оттуда паспорт. Новенький, с хрустящей ламинированной обложкой и ещё пахнущий типографской краской. Бумага приятно поскрипывала, когда я открыл первую страницу.

Когда я открыл его, то невольно издал сдавленный стон. Тело пробила крупная дробящая волна, дрожь, словно по нервам пустили электрический ток.

Берендей с пониманием хмыкнул. Его лицо, обычно непроницаемое, как кора старого дуба, изобразило нечто похожее на сочувствие. Он крякнул, отвернулся и своей лапищей отворил дверцу старого дубового шкафа. Оттуда на свет явилась пузатая бутылка коньяка «Сараджев» с цифрой «35» на этикетке. Следом извлеклись два тяжёлых гранёных стакана для виски. Берендей плеснул в них коньяк. Движение было небрежным, он даже не смотрел на стаканы, но янтарная жидкость замерла на идеально ровном, одинаковом уровне в обоих.