Внутри лежали две вещи: нотариальное завещание в файле и толстые пачки денег.

Так уж вышло, что детей и внуков у Спиридона Ильича не было. Не нажил.

Поэтому квартира и всё скромное имущество отходили дочке моей бывшей соседки. Светлане было около сорока, она одна тащила троих детей после развода с мужем-алкоголиком и ютилась в комнате в общежитии. Она была единственной, кто регулярно заглядывал ко мне, причём не по принуждению или по работе, а из искренней доброты. Она приносила продукты, стирала, помогала с уборкой, просто сидела и слушала мои старческие рассказы о прошлом.

Умерев, я мог сделать для неё и её шустрых детишек доброе дело. При мысли об этом моё лицо коснулась улыбка. Квартира в Лобне, трёшка на Ленина даст ей и её детям долгожданную жизненную «базу».

Рядом с завещанием лежали деньги. Я никогда не доверял банкам, а уж тем более новомодным инвестициям, рядом с которыми обитали и телефонные мошенники, которые периодически то и дело пытались «защитить» мои сбережения.

Я просто складывал сюда большую часть своей немаленькой ветеранской пенсии. Я вынул пачки и неспешно, по привычке, пересчитал. Девять с половиной миллионов. Я жил аскетично, а льготы и хорошая пенсия позволяли мне копить. Несколько тысяч рублей с мелочёвкой оставил в сейфе, чтобы у кого-нибудь не возникло вопросов, куда исчезли все деньги.

Тело моё умерло, а вот основные деньги понадобятся прямо сейчас, поэтому я уложил их в сумку и замотал в тот самый плед, которым недавно укрывал ноги.

Хотел было сунуть в сумку паспорт, СНИЛС и пенсионное, но вовремя опомнился. Они мне больше ни к чему. Спиридон Ильич-то мёртв. Завещание переложил на стол, сейф и прикрывающий его шкаф оставил открытыми, ключ в замке.

Я положил деньги в сумку, закинул две пары носков и просторных старомодных трусов, записную книжку и пошаркал к телефону. Старый дисковый аппарат, переживший несколько эпох. Пальцы — сухие и узловатые, поражённые старческим артритом, слушались плохо. Я с трудом набрал длинный, заученный наизусть номер, пару раз сбившись при наборе.

— Алло, да, ИП Берендей слушает, — ответил на том конце провода чуть протяжный, низкий бас.

— Это Водяной, — сказал я. — Мне нужны документы.

— Какие документы? По геодезии? Старичок, у меня большой загруз, давай в следующем месяце, а?

— Берендей, мне нужны новые документы, — я сделал ударение на слове «новые».

На том конце провода повисла пауза. Затем голос Берендея изменился, стал серьёзнее:

— А-а-а… Новые. Понял. Новые. Чего ворчишь и сразу не сказал? Сделаю, конечно.

— Сколько будет стоить? — заранее спросил я.

— Пять миллионов.

— Сколько? — я не удержался от возмущения. — Ну ты и жмот, Берендей. Совсем совесть потерял.

— Сам такой, — беззлобно пробасил он. — Не хочешь — не бери. Топай в любое болото, там и живи без паспорта сколько хочешь. Рекомендую Псковскую область, там сейчас экология и красота. Только поторопись, пока реку Пскову у Финского парка льдом не сковало.

— Ладно-ладно, не кипятись, — проворчал я.

Пять миллионов — это грабительская цена, но выбора у меня не было.

В этом мире полно людей, которые заплатят не то, что пять миллионов, а и пять миллиардов за новую жизнь, но Берендей работал только с двоедушниками и только с адекватными.

— Когда можно подъехать? — деловито спросил я.

— Да хоть сегодня! Только чтобы до закрытия успел, а то может лучше сразу на завтра договоримся?

— Я сегодня приеду, — мой старческий голос звучал хрипло и недовольно.

Положил трубку, не прощаясь. Мы оба не любили этих сантиментов.

Из шкафа я достал старенький спортивный костюм, который иногда надевал для утренних прогулок в парке. Последний писк моды девяносто седьмого года, с тех пор я его не обновлял. Накинул сверху демисезонную куртку.

В руке я всё ещё сжимал костяной волчок.

— Зачем ты позвал меня, приятель? — беззлобно спросил я его. — Не мог подождать до утра?

Волчок, разумеется, не ответил. Он вообще не умел говорить, и в этом была его сильная сторона. С ним невозможно было поспорить. Я спрятал его в бархатный мешочек. Целее будет.

Я обулся в свои старые, разношенные, но всё ещё надёжные неброские спортивные туфли. Затем снова использовал телефон.

— Скорая, — ответил быстрый и предельно серьёзный женский голос.

— Мужчина, сто три года, смерть, — коротко, по-военному, доложил я.

— Э-э-э… Что случилось? Вы кто? — растерялась женщина на том конце провода.

— Я и говорю — смерть. Пишите адрес: улица Ленина… дом… квартира номер пятьдесят. Код домофона — один-один-восемь-семь. Спешки нет. Сердце. Реанимационные мероприятия уже бессмысленны, время упущено. Просто пришлите бригаду «констатировать». Жду здесь.

Я повесил трубку, не дожидаясь ответа и уточняющих вопросов. Пусть думают, что звонит какой-нибудь сосед, нашедший тело.

Мой взгляд в последний раз скользнул по комнате. Остановился на кителе. Большая часть медалей — юбилейные побрякушки, которые раздавали всем, кто дожил. Но одна из них была особенной. Неяркая и выцветшая от времени медаль «За отвагу». Я получил её в сорок пятом, за бои при взятии города Эльбинга. Тогда я, молодой сержант, прикрывал Нину Петрову, легендарного снайпера, которую немцы прозвали «Фрау Тод», а свои звали «Мама Нина». Я видел, как эта немолодая, пятидесятилетняя женщина выходила на дуэль одна против троих пулемётчиков и валила их одного за другим. Вот это была воин и человек.

Теперь я последовал за ней, умер.

Жизнь Спиридона Ильича Лишачёва закончилась. Он лежал на спине, спокойный и умиротворённый, ожидающий своих скорбных процедур.

Я взял с вешалки одну из своих немногочисленных тростей. Самую надёжную, пусть и неудобную казённую металлическую трость для ходьбы. Постоял несколько секунд перед дверью, проверяя, всё ли сделал. Сумка на плече. Проверил — волчок в кармане.

Я открыл дверь и вышел на лестничную площадку, оставив за спиной свою старую жизнь и шагнул навстречу новой.

На вокзале, уже в Москве, я увидел мужика в спецовке электрика, рядом с которым вышагивал призрак полицейского. Что удивительно, электрик что-то негромко говорил призраку. Он что, видит призраков?

Вообще-то призраки — это не порядок, но у меня были свои дела, электрик и призрак затерялись в толпе.

Путь через Москву оказался неблизким. Несколько пересадок, сперва на электричке, потом на метро, потом на дребезжащем троллейбусе. Каждая поездка, каждый шаг давался мне с трудом.

Моему старому телу было сто три года, и оно скрипело, как несмазанная телега. Колени ныли, спина отказывалась разгибаться, и я тяжело опирался на дешёвую металлическую трость, проклиная возраст и социальные службы, которые не могли выдать электрокресло.

В толпе меня в основном не замечали. Старик и старик, что с него взять? Иногда какая-нибудь сердобольная девушка уступала место, и я с благодарностью кивал. Иногда, наоборот, молодой здоровенный лоб, уткнувшийся в свой смартфон, толкал так, что я едва удерживался на ногах. Но я не злился. Я слишком хорошо знаю людей, их суету, их слепоту, их внезапную доброту.

Я смотрел на мир добрыми старческими глазами, но видел всё. Каждый жест, каждый взгляд, каждую эмоцию.

Наконец, ближе к вечеру я оказался там, где нужно. Старые районы Москвы, нетуристические, забытые Богом и мэрией. Сюда не заезжают медийные звёзды, здесь не строят шикарных отелей или сверкающих офисных центров. Простые дома, зачастую исторические, с лепниной, покрытой вековой пылью, и трещинами на фасадах. Они были недостаточно старые и ценные, чтобы государство выделило деньги на их реставрацию, но и под реновацию, слава богу, не попадали. Здесь время текло медленнее, и в заросших двориках ещё можно было услышать эхо прошлого.

Мой путь лежал к узенькой, неприметной двери, зажатой между двумя эпохами. Слева — магазин «Рыба», выполненный в добротном советском стиле, с огромными синими буквами и выцветшим изображением криво улыбающегося осетра на витрине. Оттуда пахло морем, щекастой румяной продавщицей, очередями и ностальгией. Справа — ультрамодный, с кричащим кислотным дизайном вейп-шоп «Вейп для каждого», откуда несло приторно-сладким запахом химических ароматизаторов, пока ещё не попавших под запреты и ограничения курительных смесей.