— Однако, против этой стройной версии играет тот факт, что вы сейчас смотрите на меня, на мои дреды, и не видите в них киллера. Слишком заметный для серого человека.

— Это может быть маскировка, — буркнул молодой. — Все видят дреды, никто не замечает черты лица.

— Может. Но если бы я был киллером, я бы выполнил работу и сбежал.

— А если не добил? Или возникли осложнения? Тогда остался бы, — продолжил давить молодой. — И работа на почте — идеальное прикрытие, чтобы оставаться в поселке и следить за обстановкой.

— Слишком сложно, — нахмурился я, хотя понимал, что реальных аргументов у меня нет. Моя судьба, созданная Берендеем, была одновременно и защитой, и ловушкой. — В любом случае, ситуация развивалась иначе. Около остановки ко мне подошёл местный житель, какой-то Михалыч, пристал и попросил отогнать велосипед на почту. Я это сделал. Там познакомился с боссом всея колдухинской почты, Марией Антоновной, которая и предложила мне работу. Оттуда я пошёл в администрацию, оформил документы. Потом прогулялся до своего нового дома, кстати, крутейшее бунгало. По пути поглазел на место происшествия, хотя ничего там уже не увидел, кроме пары машин следственного комитета.

На этом месте я запнулся. На месте происшествия я видел нечто большее. Я видел, хотя и не поймал — другого двоедушника. Но говорить об этом этим людям я не спешил.

— Потом Мария Антоновна меня проводила до дома, — продолжил я как ни в чём не бывало. — Я там убирался, подмёл и всё такое. Но к этому времени в Колдухине уже вовсю работала оперативно-следственная бригада.

Яков Лаврович докурил сигарету и тщательно затушил её в пустой банке из-под кофе «Нескафе», стоявшей на столе.

— Ты сейчас тонко намекаешь, что у тебя есть алиби?

— Алиби нужно только тому, кто находится под подозрением, — пожал я плечами.

— Вадим Иванович, врать не буду, ты под подозрением, — вмешался молодой. — И ты мог проехать к месту преступления не по улице Краснопартизанской, где почта и остановка, а по параллельной, по Озерной. Мог? Свою вину и факт нападения отрицаешь?

Я покачал головой.

— Товарищ старший лейтенант, ты так кашу не сваришь.

Молодой, в отличие от своего невозмутимого начальника, чуть дёрнулся. Угадал, значит. Он молча достал из папки бланк и протянул мне. Подписка о невыезде.

— Вадим Иванович, — заговорил он уже сухим, казённым голосом. Я заметил, что он переходит на «ты» или на «Вы» в зависимости от контекста и настроя. — Мы просим Вас не покидать пределов поселка Колдухин, пока идёт следствие.

— Колдухин и окрестности, — поправил я его. — Я же почтальон, мне по долгу службы положено почту развозить.

— Вы можете идти, Вадим Иванович, — сказал Яков Лаврович.

Я встал.

— А как же фраза: «Если Вам что-то станет известно, позвоните мне»?

Полковник усмехнулся, обнажив желтоватые от табака зубы:

— Вадим Иванович, у нас такой функции нет. А у моего коллеги пока нет визитной карточки. Если что-то узнаешь — сообщай участковому. Мы используем её опорник в качестве базы для ведения оперативной работы.

Я кивнул и вышел из душного кабинета, чувствуя на спине их тяжёлые, изучающие взгляды. Новая жизнь началась куда интереснее, чем я предполагал.

Сегодня противный ветер гулял по поселку, продираясь сквозь свитер и проникая до самого нутра. Но я знал, что в Краснодарском крае осень, чаще всего теплая, словно продолжение лета, и я рассчитывал, что непогода вот-вот отступит.

Я не знал, как дальше поступить после «допроса», поэтому поступил логично — отправился на работу. Ну, то есть, я туда ещё не оформлен, но всё же. Надо сказать, что Баба Маша наверняка волновалась за меня, переживала, она же не знала как я там, а вдруг меня Светлана Изольдовна в кандалы и по этапу? И всё, лишиться она своей кадровой надежды. Да и не только в одной работе дело. Мне кажется, я по-человечески симпатичен Марии Антоновне, так что заставлять её волноваться было нехорошо.

Мир после допроса казался бледным и серым. Любой допрос априори портит настроение, так уж они устроены.

Но ничего, переживу.

Допросам в своих жизнях я подвергался не раз и ставки тогда были куда серьёзнее чем сейчас, поскольку в годы Войны как-то раненым попал в плен, бежал из концлагеря, едва не был расстрелян нашими партизанами, имел с их стороны самый пристрастный допрос, потом натерпелся от особиста части которой они меня передали, потом были допросы со стороны СМЕРШа (и они меня даже маленько побили, за что я не имел обид, времена такие, а причин не доверять вернувшимся из плена они имели довольно веские, немцы были отнюдь не дураки и забрасывали в нашу сторону диверсантов тысячами каждый месяц), потом я прошёл штрафбат и вернулся обратно в свою часть где наш особист Лёва допрашивал меня раз пятнадцать прежде чем, наконец, отстал.

Некоторые мероприятия очень выматывают, ослабляют, вытягивают силы. А тут ещё и погода не радует. Но ничего, сейчас продышусь и за работу.

Каждый звук, скрип ветки, далёкий лай собаки, гул ветра в проводах, отдавались в голове эхом, заставляя вздрагивать. Они отпустили меня, но оставили после себя ощущение липкой паутины, из которой невозможно выбраться до конца. Я шёл, пытаясь унять внутреннюю дрожь, напоминая себе, кто я.

Иногда очень важно не поддаться моменту и помнить, кто ты такой. Например, я — не совсем Вадим Купалов. Ну, то есть я — это он, он это я, однако в то же время я — это ещё и нечто гораздо более древнее и сильное, пусть и играю по правилам мира людей. Оно же почему двоедушник? Одна душа у меня человеческая.

Дверь на почту привычно скрипнула. Я непроизвольно поморщился. Надо бы смазать массивные петли.

Внутри, как и утром, пахло пылью, прелой бумагой и мышами.

Мария Антоновна сидела за своей стойкой-амбразурой, но сейчас она не выглядела как генерал на командном пункте. Она подняла на меня глаза, в которых плескалась неподдельная тревога. Увидев, что пришёл я, она улыбнулась, но улыбка вышла немного кривой, натянутой.

— Пришёл, кадровая надежда Колдухина, — выдохнула она, и в голосе её было облегчение. — Что у тебя там случилось, Вадик? Светка тебя на части не разорвала?

Я на секунду замер. Ну да, с точки зрения бабы Маши меня увела Светлана участковый, ни про каких мутных типов в костюмчиках она не знала. И тут важно было выбрать правильную легенду.

Рассказывать ей про людей в чёрном, про их странные вопросы и ещё более странное поведение, было бы верхом глупости. Во-первых, это родит у неё ещё больше вопросов. Или вообще не поверит. Во-вторых, если поверит, испугается и поднимет панику. В-третьих, я и сам не был уверен, кто они такие. Одни догадки. Вели они себя, как ФСБшники, но прямо так не сказали.

— Ну как… Поговорили, — я постарался изобразить на лице усталость и лёгкое раздражение, словно ничего особенного не произошло, просто меня отвлекли от важных почтальонских дел, не более того.

— Светка тебя допрашивала? — мягко надавила она, нуждаясь в конкретике.

Ну да, логичное объяснение для бабы Маши, а заодно и для местного информационного поля, поскольку баба Маша его ключевой участник, вроде блогера. А так, меня допросила «местная власть», понятная и предсказуемая.

— Да, — кивнул я, глядя куда-то в сторону, на пыльный календарь 2019 года. — Я же получается, что только вчера приехал, а тут эта стрельба на Озёрной улице. Вот она и спрашивала, что видел, что слышал, откуда сам, сколько лет, почему не в армии?

— А почему ты не в армии? Из-за наркотиков? — переключилась на эту «субтему» баба Маша.

— Да ё-маё! Мария Антоновна, я не наркоман! И в армии я уже отслужил.

— Получается, показался ей твой приезд подозрительным и всё?

— Ну да, отрабатывает версию, как говорится.

— А, ну да, ну да, — Мария Антоновна заметно расслабилась. Эта версия укладывалась в её картину мира. — Дело серьёзное, говорят, в машине той и гильзы нашли, и кровь. Или рядом. Или врут. Только ни трупов, ни раненых. Странная история. Кто бы ни приехали, эти кто-то испарились, будто и не было. Ладно, пока ты не сбежал со страху, вот тебе сумка, разноси почту. Ты теперь наш местный герой труда.