Кроме коньяка я взял две средние кисти, банку синей краски — ядовитого, пронзительного цвета, который будет смотреться на моём сером заборе, как павлин в курятнике. А потом мой взгляд упал на косы. Они стояли в углу, прислоненные к стене. Новые, с гладкими, отполированными ручками. Одна у меня в сарае уже была, старая, ржавая. Но старый инструмент несёт в себе старые истории, старую усталость. А я хотел начать что-то новое:

— Набор вискарных стаканов и две косы.

Похоже, я смог вывести работницу торговли из её флегматически-добродушного равновесия. Теперь продавщица смотрела на меня с откровенным опасливым недоверием. Городской чудак с дредами, покупающий самый дорогой коньяк и две косы. Наверное, в её голове уже рисовались страшные картины несчастного случая, к которому она сама продаёт комплектующие.

Дядя Толя, сглотнув слюну при виде коньяка в моих руках, молча погрузил покупки в люльку своего железного коня, и мы боевой колесницей, с косами по бокам, поехали к моему дому.

Дома я без лишних слов протянул ему одну из новых кос. Вторую взял себе и предложил:

— Давай-ка, дядя Толя, всё тут покосим. А то заросло, как в джунглях.

Он посмотрел на косу в своих руках с таким выражением, будто я вручил ему живую змею.

— Э, Вадик… ты чего? Я тебе в косари не нанимался. Я это… вообще ручной труд не очень. Не моё это. Я больше по умственной части. Подумать там, проанализировать…

Я молча показал на бутылку. Свет вечернего солнца блеснул на стекле, на портрете князя Багратиона, на тёмной, янтарной жидкости внутри.

Лицо дяди Толи преобразилось. Оно прошло все стадии — от изумления и недоверия до благоговения и щенячьего восторга. Морщины разгладились, глаза заблестели.

— Так… — выдохнул он. — Так что ж ты молчал, что тебе соседская помощь нужна? Дружеская, так сказать, поддержка! Конечно, всё покосим! Чего ж не покосить-то, по-соседски! Давай косу! Тут ещё, я смотрю, и забор у тебя… покрасить бы надо. Освежить.

Вдвоём работа пошла на удивление быстро. Я, со своей нечеловеческой силой и выносливостью, задавал темп. Дядя Толя, вдохновлённый грядущим вознаграждением, старался не отставать.

Вжик-вжик… вжик-вжик… Ритмичные взмахи кос, шелест падающей травы, запах свежескошенного бурьяна. Мы очищали землю, и в этом простом, древнем действии было что-то гипнотическое. Мы косили всё то, до чего я не смог дотянутся бороной, около забора перед домом, за домом, до самой кромки воды. Когда последняя травинка была срезана (а местами даже точнее сказать — срублены), мы сгребли всё в огромную, пахнущую летом кучу.

Потом пришла очередь забора. Я открыл банку с синей краской. Она была густой и яркой. Мы макали кисти и наносили эту синеву на старые, серые доски.

Вот тогда я сходил в дом, извлёк вискарные стаканы — в общем-то, не особенно подходящие под двенадцатилетний коньяк ёмкости. Однако лучше гранёных стаканов с символикой РЖД, имеющихся в хозяйстве покойного Степана, которое постепенно превращалось в моё хозяйство.

Два стакана я тщательно помыл и, выставив на пеньке, налил.

Аромат разлился по участку умопомрачительный, перебивающий даже запах краски. Плеснул дяде Толе щедрой порцией, себе символически, на донышко. Мы чокнулись. Он выпил несколько мелких глотков, зажмурился от удовольствия и выдохнул:

— Хорош, зараза! Первый раз в жизни такой пью. Дааа…. Дай-ка бутылку, я полюбуюсь.

После второй стопки он окончательно расслабился, стал счастливым и разговорчивым. Мой план по извлечению ключевой информации работал.

— Дядя Толя, — начал я, методично водя кистью по забору. Вообще красил в основном я, ему спасибо уже за то, что компанию мне составляет. — Вот ты тут всю жизнь живёшь. В Колдухине. Тут же, наверное, хорошо когда-то было? Всё работало, люди жили, женились, рожали, песни пели… С какого момента всё пошло… ну, ты понимаешь. Через задницу?

Он вздохнул, его взгляд затуманился:

— Эх, Вадимка… Когда… Да как у всех, в девяностые. Завод наш держался до последнего. А потом директор, Халтуров, будь он неладен, взял и кинул всех. Собрал все деньги, что были, и сбежал за границу. Народ без работы, без денег остался. Кто поумнее — сразу в город подался. Кто послабее — спиваться начал. Потом бандиты нагрянули на завод, последнее заводское имущество к рукам прибрали. Выгребли, что на заводе оставалось, вплоть до того, что на металл многое порезали. Мы, дураки, не понимали, что это — конец предприятию. Совхоз тоже развалился. Сады заросли, виноградники… Вот так всё и покатилось.

Он говорил стандартные, правильные вещи. Историю, которую здесь, наверное, рассказывали каждому приезжему. Историю, в которую они и сами верили. Но я чувствовал, что это — лишь верхний слой, официальная версия катастрофы.

— Нет, дядя Толя, — сказал я, наливая ему ещё. — Это всё понятно. Так по всей стране было. Но я про другое. Должно было случиться что-то… в самом начале. Что-то очень плохое. Какая-то первая трещина, от которой всё постепенно посыпалось. То, что касается не неопределённого «везде». И именно здесь, в Колдухине. «Девяностые» — это же абстракция. А у любой беды есть имя, фамилия и конкретный день в календаре.

Дядя Толя замолчал. Он взял стакан, но пить не стал. Просто смотрел на янтарную жидкость, на искажающийся в ней мир. Он думал. Коньяк не просто развязал ему язык, он разбудил в нём что-то давно уснувшее. Глубинные слои памяти. На что, собственно и был сделан расчёт.

— Знаешь, Вадимка… странный ты, — произнёс он наконец, не глядя на меня. — Вопросы ты задаёшь странные. И смотришь так, будто знаешь больше, чем я. Но коньяк у тебя, да… вкусный. Правду ты говоришь. Действительно вот прямо один в один, как ты описываешь, было.

Он поднял на меня свои выцветшие, немолодые, но мудрые глаза.

— Была одна беда, которая как первая пробоина в «Варяге». В самом начале. Но это давно было. Очень давно. Мы тогда все… молодыми были. Совсем другими. И деревня наша была другой. Живой.

Коньяк сделал своё дело. Дядя Толя, ещё полчаса назад бывший просто местным выпивохой, превращался в летописца. В его затуманенных глазах отражались не доски свежевыкрашенного забора, а призраки прошлого. Я слушал его, и даже забывал красить, а капли падали на покошенную траву.

— Мы были молодыми… — повторил он, словно пробуя слово на вкус. — Все были молодыми. Глупыми, счастливыми. Перестройка эта, гласность… Мы же не понимали, что это такое. Для нас это были просто слова из телевизора. А на деле… на деле это означало, что в клубе появился видик. Понимаешь? Ви-де-о-маг-ни-то-фон! Это было как чудо, как пришествие инопланетян. Мы ходили кино смотреть. Боевики, ужастики… «Робокопа», кажется. А может быть, «Зубастиков». Не помню уже точно. Да и не важно это. Важно было чувство. Что мир стал больше. Что он пришёл к нам, сюда, в нашу дыру.

— Клуб — это тот, что в центре поселка стоит, заколоченный? — уточнил я, чтобы направить его воспоминания в нужное русло.

Он отмахнулся, чуть взмахнув стаканом, однако не проронил ни капли драгоценной жидкости, потом в несколько долгих глотков её выпил.

— Нет, не тот. Ты не перебивай. Лучше налей. Тот потом закрылся. Я про другой ДК. Наш, заводской. Он прямо у проходной кирпичного стоял. Считай, два было ДК, в посёлке и при заводе. Короче, там свой был клуб, для рабочих, но туда все ходили. И кино смотрели, и на танцы бегали. Как завод встал, так и клуб тот сразу помер. А наш, поселковый, ещё какое-то время подёргался и тоже сдох. Так вот…

Он замолчал, проглотил очередную порцию коньяка и посмотрел куда-то сквозь меня, в прошлое.

— Была у нас Танька. Танька Скворцова. Красивая была… нет, не то слово. Не просто красивая. Она… светлая была. Солнечная. Улыбнётся — и самый хмурый день светлее становится. И нравилась она всем. Вообще всем. Не было пацана в Колдухине, который бы по ней тайно не сох. Или явно. А особенно — Витька Котляров.