— Вот было дело у нас, в глубоко советские времена, однажды прокурор чай пил, печенье ел. В общем, работал. А тут ему звонит участковый наш, Колдухинский и говорит человеческим голосом — у нас, дескать, самолёт упал. Где, спрашивает севшим голосом прокурор, упал? А на поле около Малой Атаманки. Прокурор, медленно седея, прикинул что сейчас же приедут проверяющие из Москвы, генпрокуратура, КГБ, от ЦК КПСС и заодно с авиакатастрофой проверят местные дела и полетят тогда головы, включая его.

— И? — ситуация не показалась мне забавной.

— Севшим голосом спросил он участкового, мол, давай подробности, что за самолёт, сколько жертв и всё такое. А участковый смеётся, что прокурору сразу не понравилось. И участковый говорит, что пилоты «кукурузника», мол, пьяные, водки опились, летали низко и крылом поле зацепили, ну и упали. Так они, черти, вылезли из самолёта и немедленно выпили за своё чудесное спасение. Прокурор как понял, что авиакатастрофа бывает разная, так орал, что участковый на одно ухо оглох.

Я слабо улыбнулся. Понятно, что новости тут любят и помнят.

Наконец Мария Антоновна остановилась у покосившегося штакетника, который когда-то был забором. Калитка, державшаяся на одной ржавой петле, была припёрта кирпичом.

— Ну, вот, новосёл, твоё новое жильё. Прибыли. Улица Озёрная, дом три. Твоя, так сказать, резиденция.

Я посмотрел на дом.

И слово «резиденция» прозвучало достаточно иронично.

Дом был прост до примитивности. Коробка из шлакоблоков, грубо сложенная, видимо, не самым рукастым человеком. Однако кто-то когда-то пытался придать этому строению праздничный вид. Стены были выкрашены белой краской, которая давно облупилась и пошла серыми, похожими на лишай, пятнами. А углы… углы были выведены ядовито-зелёным цветом. Этот радикальный, почти кислотный зелёный должен был, по идее, веселить, но на фоне общей серости и тлена он выглядел несколько неестественно и даже немного пугающе.

Окна были маленькие, подслеповатые, с рассохшимися рамами. Крыша, покрытая старым, замшелым шифером, чуть провисла по центру, словно спина усталой клячи. Деревянная окантовка по краям, некогда, наверное, бывшая украшением, покосилась, почернела от сырости и густо поросла тем же лишайником, что и стены. Дом не просто выглядел старым. Он выглядел больным, как и всё поселение.

Мария Антоновна отодвинула кирпич и с немузыкальным скрипом отворила калитку. Мы прошли по заросшей бурьяном дорожке к крыльцу — трём доскам, положенным на бетонное основание, от которого откололись большие куски. Дверь, обитая выцветшим коричневым дерматином, выглядела чуть лучше остального дома.

— Ключ давай, — скомандовала моя провожатая.

Я протянул ей тяжёлый железный ключ. Она вставила его в замок, который со скрежетом поддался. Но сама дверь не открылась. Мария Антоновна толкнула раз, другой, упёрлась плечом. Дверь не двигалась. Разбухла от осенней влаги, намертво вцепившись в косяк.

— Тьфу, чёрт, — сплюнула она. — А ну-ка, богатырь, покажи силушку молодецкую.

Я отодвинул её, взялся за холодную металлическую ручку. Я не стал давить плечом. Я приподнял и навалившись, толкнул всем весом.

Мои новые, ещё непривычные мышцы напряглись. Я потянул сильнее, вложив в движение лишь малую часть той силы, что теперь была мне доступна. Дерево возмущённо скрипнуло, застонало, протестуя. А потом, с треском, похожим на хруст ломающейся кости, дверь поддалась, сдирая краску с косяка.

Мария Антоновна посмотрела на меня с уважением:

— Дурной, но сильный. Это хорошо, много ума в нашей профессии было бы лишним.

Мы шагнули внутрь.

Внутри явно никто не жил, не заходил и уж точно не проветривал. Так сказать, своя атмосфера. Густой, тяжёлый коктейль из подвальной сырости, затхлости, плесени и гниения дерева при отсутствии свежего воздуха. Запаха места, где давно не было жизни. Для меня, духа воды, этот букет был совершенно неродным и мне физически стало плохо от этого ощущения стоячей, мёртвой воды.

Дом внутри оказался таким же убогим, как и снаружи. Узкая, холодная прихожая, которую правильнее было бы назвать тамбуром. Стены, оклеенные какими-то тёмными обоями, были покрыты влажными пятнами. Слева дверь на кухню. Крохотное помещение, где едва могли разминуться два человека. Главное место занимала громоздкая печка-голландка, облицованная потрескавшейся плиткой. Её чугунная дверца была покрыта толстым слоем ржавчины. Холодное сердце дома.

Из прихожей мы прошли прямо в зал. Единственная сравнительно большая комната, метров восемнадцать, не больше. Здесь было немного светлее за счёт двух окон, выходящих в заросший сад. У стены стоял продавленный диван, накрытый выцветшим пледом. Рядом полированный советский журнальный столик с отставшей кромкой. В углу старый телевизор с выпуклым экраном марки «Горизонт». Обои в цветочек когда-то были весёленькими, но теперь пожелтели и пошли тёмными разводами от сырости, особенно по углам. Из зала вела ещё одна дверь в узенькую, как пенал, спальню, где помещалась только железная кровать с панцирной сеткой, покрытым плесенью матрацем, ну и ещё тумбочка.

Всё было пропитано запустением. Слой пыли на мебели, паутина в углах, разводы плесени на потолке. Этот дом был не просто пустым. Он был мёртвым и принадлежал мертвецу. Это чувствовалось и для этого не обязательно было быть двоедушником.

И я должен был стать его новым жильцом? Судьба поистине обладает извращённым чувством юмора.

— Давно Степан умер? — спросил я, чтобы нарушить гнетущую тишину.

— Два года уже, — вздохнула Мария Антоновна, обводя комнату хозяйским взглядом. — Молодой был совсем, сорок семь лет только. Одинокий был, как перст. Выпивал, конечно, но немного. Так, чтоб не дольше трёх дней в запое, по-божески. А тут… поплавать решил. Горе, конечно. Но у нас тут вообще мужики мрут часто. Как мухи по осени.

Она понизила голос и подошла ко мне поближе, словно собиралась сообщить государственную тайну.

— Вот у Тамары нашей, что в конце улицы живет, три мужа уже умерли. Один за другим. Не иначе — чёрная вдова. И ведь, что характерно, от каждого она по дочке родила. Теперь вот мать-героиня, одиночка. Хотя сама вроде не старая еще, баба видная.

Она сделала паузу, буравя меня строгим взглядом.

— Ты это… смотри. На неё не заглядывайся. Баба она, конечно, красивая, но… закономерность того… нездоровая. А то, глядишь, станешь четвёртым. Вместо нового почтальона у нас будет новый обитатель колдухинского кладбища.

Предупреждение прозвучало буднично, как прогноз погоды, но от этого не стало менее зловещим. Я стоял посреди мёртвой комнаты, в доме утопленника, в деревне, где мужчины долго не живут, и слушал рассказ о местной чёрной вдове.

Всё чудесатее и чудесатее. Хотя, на то я и водяной, чтобы ситуацию исправлять.

Едва за бабой Марией закрылась калитка, я вернулся в дом.

Тишина, до этого казавшаяся просто отсутствием звука, теперь обрела вес и плотность. Она давила, пахла пылью, тленом и застарелым одиночеством. Я взял с кухни сравнительно чистое полотенце и вытер им стол только для того, чтобы поставить туда свою спортивную сумку. Оттуда я извлёк единственную в ней по-настоящему ценную вещь — волчок.

Надо бы и проверить, имеет ли смысл тут всё отмывать или это «не то» место.

Я присел на корточки, ощущая, как приятно тянутся молодые сильные пальцы.

Ловко и с первого раза зажал волчок между большим и указательным пальцами, вдохнул спёртый воздух дома и с резким щелчком запустил его по скрипучим, крашеным доскам пола.

Волчок закрутился, набирая скорость, превращаясь в размытое пятно. Он не издавал ни звука, лишь легкий шелест, словно шёпот ветра. Он пронёсся через всю комнату, миновал покосившийся диван, обогнул ножку стола, вильнул у порога в кухню и, описав плавную дугу, замер точно в географическом центре главной комнаты. Просто остановился, будто врезался в невидимую стену. Не покачнулся, не упал. Замер в вертикальном положении.