Следователь дописал строку и медленно отложил ручку.

— Приметы — про отсутствие примет, — повторил он себе под нос. — Сударыня, вы понимаете, что он нам сейчас сказал? Мы искали человека, который прячется. А он и не прячется. Его просто никто не видит.

— Тем и живёт, — отозвалась Полина.

Хоакин свернул платок окровавленной стороной внутрь и убрал в карман, борясь с дурнотой.

Ему полагалось радоваться: работа сделана, дон Родион будет доволен, а Гальчин с этим портретом, с именем и со списками снабженцев выйдет на человека за считаные дни. Радости он не испытывал.

Всю сознательную жизнь Хоакин Вела платил чужими деньгами за право сидеть за чужими столами среди людей, которым он, по их мнению, не ровня, и то, что он только что прожил в чужой памяти, оказалось ему знакомо до последней мелочи.

Разница была одна: за его столами всегда сидели те, кого он обманывал. А этот счастливо обманывался сам, сидя с той, которая перешагнула бы через него, не остановившись.

Имя мне положили на стол через четыре дня.

Крылов доложил коротко, без предисловий, и радости в его голосе я не услышал: торжествовать, по его понятиям, полагалось после приговора, а до него надо было дожить. Имя, снятое чтецом с чужой памяти, сверили со списками сотрудников Казённого приказа. Александров Ивановичей в них набралось сорок с лишним. Дальше отсеивали: кто по должности имел ход к разнарядкам на пропавшие колонны, кто был на службе в дни отгрузок, кто в тех же числах брал отгул, кто подходил под словесный портрет. Осталось семнадцать. Из семнадцати — один.

Александр Иванович Грудинко, делопроизводитель, сорока девяти лет, двадцать два года безупречной службы.

— Его дважды допрашивали как свидетеля, — в голосе у Григория Мартыновича прорезалась злость. — Мои люди, не я: я в те дни вёл иное дело. Оба раза он отвечал по существу, ни разу не сбился и следователю же помог составить выборку по разнарядкам. Толковый, докладывают, человек. Ваше Высочество, у меня в протоколе так и записано: свидетель проявил усердие.

Сядь напротив него сам начальник стражи, и всё кончилось бы в тот же вечер: чужую ложь Крылов слышал, как фальшивую ноту. Увы.

Брать его поехали утром, и я пожелал сам составить следователям компанию.

Отделение снабжения занимало длинную комнату в третьем этаже с четырьмя рядами столов, и когда я вошёл, все, кто там был, разом поднялись и вытянулись по струнке. Двадцать три человека в одинаковых чёрных нарукавниках, чтоб не пачкать чернилами пиджаки, за одинаковыми стопками бумаг, с одинаково повёрнутыми к двери лицами.

Я стоял и смотрел на них, и не мог его найти.

Мне доводилось входить и к заговорщикам связанным, и к тем, кто ещё не знал, что раскрыт. Изменника видно: он либо каменеет, либо суетится, либо смотрит слишком прямо, а тело врать не умеет и выдаёт человека раньше, чем он раскроет рот. Тут ничто и никого не выдавало. Все двадцать три боялись меня на один манер, и разницы между ними не было никакой.

— Который? — спросил я вполголоса.

Крылов молча показал подбородком в третий ряд.

Человек у крайнего стола от окна оказался ровно таким, каким я увидел его в первую секунду, и второго дна в нём не открылось, как бы долго я его ни разглядывал. Словесный портрет чтеца сходился до последней мелочи, и добавить к нему я мог немногое: реденькие волосы, зачёсанные поперёк темени, поношенный костюм и лицо, с которого взгляд соскальзывал, как рука с обмылка. Под столом, прислонённый к тумбе, стоял портфель, потёртый по углам до белизны.

Стол у него был вылизан, единственный такой во всей комнате. Прочие тонули в бумагах, а у этого всё лежало стопками, выровненными по краю столешницы, и чернильница стояла точно посередине.

Крылов подошёл и назвал его по имени-отчеству.

Грудинко сел обратно за стол. Промокнул написанное, закрыл чернильницу колпачком, положил ручку в желобок и только после этого поднял голову. Ни бледности, ни лишнего движения; взгляд, задевший меня мимоходом, был вежливый и пустой.

— Разнарядка на среду не закончена, — доложил он так ровно, будто сдавал дела сменщику. — Там четыре позиции по котельным, я оставил закладку. Пусть Никифоров доведёт, он в курсе.

И встал.

Меня по-настоящему проняло именно этим. Я готовился увидеть хитроумного врага или хотя бы агента своих врагов, и заранее прикидывал, что ему сказать; я последнее время перебирал в уме кандидатов: брянскую княгиню с её соратниками и французского герцога с его вечными посредниками. Я искал руку человека, который дёргает за нити из враждебных мне земель, а им оказался человек из моих собственных Приказов.

Жильё его обыскивали при мне.

Комната в доходном доме за скотным рынком, окно во двор, четыре шага в ширину. Железная кровать, застеленная без единой складки. Две пудовые гири у стены, обмотанные тряпками, чтобы не гремели по полу и не злили соседей снизу. Стол под окном, пустой, с одной чернильницей посередине. Примус, чайник, единственная тарелка: обедал он в казённой столовой при Приказе, а дома, судя по всему, только кипятил воду для чая. Пальто на гвозде, второе пальто на том же гвозде под первым. В жестяной коробке из-под чая лежали тридцать два рубля и записка, где рукой хозяина был расписан каждый из них до конца месяца.

Этот человек воровал у казны десятками тысяч и жил на сорок рублей в месяц. Не прятался, не таился, не строил себе усадьбы по подставным именам. Просто не тратил.

Куда уходило украденное, Крылов выяснил к вечеру того же дня, и ответ был так же скучен, как всё остальное. Деньги лежали на счету в московском отделении ИКБ, которому наши местные дрязги были не интереснее прошлогодней погоды.

— Подпольный миллионер Грудинко, — Митрофан поднял гирю за дужку, взвесил на руке и поставил обратно. — Два пальто, комнатушка, чтоб в ней повеситься и одна тарелка. Ваше Высочество, у нас в роте кашевар и то жил веселее.

Кличка прижилась в тот же день: к вечеру её повторял весь Приказ, через день — газеты.

Тетрадку нашли на полке.

Не под половицей, не в тайнике, не зашитой в матрас, а на виду, между служебным справочником по нефтепродуктам и подшивкой ведомственных распоряжений за позапрошлый год. Клеёнчатая обложка, на корешке надпись: «Учёт». Митрофан снял её, раскрыл, посмотрел и молча передал Крылову, а Крылов, полистав, подошёл ко мне и положил её на стол под окном.

Каллиграфия у Грудинко была такая, что впору выставлять на витрине.

Графы он расчертил от руки по линейке: дата, номер колонны, вес груза, адрес по бумагам, адрес настоящий, отпускная доля, полученное, уплаченное и получатель. Уплаченное шло с фамилиями и суммами до копейки, и суммы эти были такие мелкие, что у меня свело челюсти: сторожу три алтына, уборщице рубль, секретарше два алтына за лист. Внизу каждой страницы был выведен итог и перенесён на следующую, как в настоящей приходно-расходной книге.

Крайняя правая графа называлась «получатель». По всей тетради, страница за страницей, в ней стояла одна и та же фамилия.

Хлудов.

Я стоял у окна с чужой тетрадкой в руках и думал о том, что толпа у хлудовских колонок в это самое утро благодарит человека, который перепродавал ей втридорога украденное у неё же. Народный заступник, единственный, у кого в кризис нашлось топливо. У него и не могло не найтись. Топливо привозили ему ночами по этой самой ведомости, с точностью до литра.

Мне случалось видеть такие тетради. Воры, боящиеся подельников, ведут запись как страховку: сунься ко мне, и утонем вместе. Эта велась не от страха. Держать её при себе значило для Грудинко точно получить приговор, и он это понимал не хуже меня, а всё равно каждый вечер садился и заносил чужие рубли в свои графы, потому что человек, у которого не сходится ведомость, не может уснуть. А ещё потому, что эта ведомость была единственным зеркалом, в котором он себя видел. Все эти годы никто во всём княжестве не догадывался, что этот человек умнее их всех, вместе взятых, а тут это стояло, расчерченное по линейке, страница за страницей, и сходилось до копейки.