Сегодня мне показали эту петлю целиком. Буровые отдали с мастерами и без очереди, перегонные не продадут вовсе и причин не назовут, потому что называть, на их взгляд, нечего: так устроен мир.

Значит, строить придётся своё и с нуля.

— Мой казначей завтра свяжется с вашей канцелярией.

— Разумно, — одобрил хан.

Он помолчал и добавил, будто только что вспомнил:

— Рано или поздно вы поедете к Аксентию Евдокимовичу, и дело это ваше, я в него не лезу. Об одном прошу: чем бы у вас там ни кончилось, астраханский посредник должен работать. Считайте, что я размышляю вслух.

— Это цена? — спросил я прямо.

— Это пожелание здоровья, — хан улыбнулся, не поднимая век, и оба мы знали цену такому пожеланию.

Просьбу он завернул в заботу и подал так, что отказываться было не от чего: ответа он не просил вовсе. Загадывает этот человек далеко вперёд, и это стоило запомнить.

Считать я привык честно, особенно когда тянет успокоить себя самообманом. Выходило вот что.

Начинать надо с разведки. Под моими девятью землями может не быть нефти вовсе: всерьёз там никогда не искали, а то, что попадалось при рытье колодцев, записывали в дурную воду и засыпали. Значит, съёмка, потом пробные скважины вслепую по всей полосе, потом керн, потом лаборатория, и на каждом шаге можно вынуть пустую породу и начинать заново в двухстах километрах восточнее. Геоманты-нефтяники, которые на Ромашкинском ускоряют разведку и подъём пласта, — люди редкие и дорогие, на всё Содружество их считанные десятки, и все давно пристроены. Допустим, найдём и наймём.

Дальше пойдут бурение и обустройство: дороги к точкам, потому что по нашим болотам станок на место не дотащишь; ёмкости; насосные; жильё для промысловых; охрана, потому что промысел в Пограничье живёт ровно до первого Бздыха, вышедшего на огонь. Год, если повезёт, полтора, если как обычно. Допустим, подняли.

И встанем ровно там, где встали сегодня. Перегонки нет и не будет: продавать её нам не станут, а строить с нуля, значит поднимать целую инженерно-химическую школу, которой у нас тоже нет. Сырьё придётся везти либо в ту же Новую Письмянку, если её к тому времени починят, либо сюда, к нему.

Годы. Ни литра этой зимой, ни литра весной, ни литра к следующей осени.

Буровые я брал именно поэтому. Сегодняшнюю дыру они не закрывают вовсе; завтрашнюю закрывают целиком. Как говорили восточные мудрецы: «Лучшее время, чтобы посадить дерево, было 20 лет назад, а второе лучшее время — сегодня». Так и буду действовать, иначе через пару лет мне снова скажут «присылайте, мы переработаем», и я снова буду сидеть и слушать.

Мысль скопировать перегонную установку Талантом я отбросил ещё в Угрюме. Моя Трансмутация оружейная по своей природе, установка не оружие, и на этом вопрос закрыт.

Была и третья дорога, и я честно её обдумал, допивая чай. Взять силой — предпочитаемый мною вариант, и до сих пор этот способ ни разу меня не подводил. Я рассмотрел и отбросил его в четыре удара сердца. Баку — Бастион, а не княжество. Хан сидит в том самом совете глав Бастионов, где меня в этом году едва не подвели под карательную экспедицию Арбитров, и где мне до сих пор поминают Белгород. Второго такого подарка мои враги ждут с осени, не расходясь.

Джеванширов взял чайник и наклонил его над моим стаканом. Из носика не пролилось ничего.

— Пустой, — он со вздохом поставил его на место.

Разговор был окончен, и объявили мне об этом вежливее, чем где бы то ни было за последний год.

Провожал он меня сам, до самых дверей, и на пороге подал сухую руку.

— Приезжайте весной, — хан задержал мою руку в своей, — за буровыми. И вообще приезжайте. Я покажу вас порт и сады.

— Приеду.

Это была правда.

До машины я шёл через двор, прикидывая, из какой строки бюджета придётся вынимать деньги на буровые на фоне проводимых реформ. Выходило, что придётся затянуть пояса. Промысел без разведки не начнётся никогда.

Топливо я просил всерьёз и взял бы всё, что дали, только ехал я не за ним. Ответы можно было взять лишь в этой комнате, и увёз я целых два. Первый: прямой дороги нет и не будет, вся она ведёт через Астрахань, и сказано это самим Ибрагимом. Второй: нейтральным хан значится только на бумаге. Пока мои княжества зависят от чужого вентиля, такое положение дел его устраивает, и несколько отказов подряд без единого встречного предложения сказали мне это яснее любого признания.

Дверь в Баку не была заперта. Она просто вела в Астрахань, и другой у меня не осталось.

Третью неделю января в Астрахани держалась зима без снега. С моря тянуло стыло пронизывающим ветром. Каким-то образом он пробивал дом насквозь, забирался под двери и в оконные щели, и печи против него толком не помогали. Рейд опустел ещё в ноябре. В дельте до самого горизонта не стояло ни одного судна, серая вода у берега шла мелкой рябью, а на весь громадный порт работали два крана. Зимой Астрахань переставала быть воротами Содружества на Каспий и делалась городом на краю болота, где никто никому не нужен. Князь Аксентий Евдокимович Вадбольский это время года не любил и знал за собой, что в январе принимает худшие свои решения.

Гость приехал в третьем часу пополудни, без предупреждения.

Прислуга доложила коротко: приказчик брянского торгового дома, по делу от Её Светлости Капитолины Григорьевны. Имя он назвал явно выдуманное, рекомендательного письма не привёз, и вообще не потрудился доказать, что послан именно ею. Такую уверенность даёт привычка, что бумаг у тебя не спрашивают, потому что имя твоего покровителя открывает тебе все двери.

Доказывать в принципе нечего и не требовалось: люди от Одоевской приезжали к нему и прежде, действуя точно также.

Спускаясь по лестнице, князь оглядел его и понял, что через сутки не узнает этого человека на улице. Лет сорок или пятьдесят, роста среднего, пальто добротное, каких в городе мещане носят сотнями. Ни бороды, ни шрама, ни приметы, за которую зацепился бы глаз. Двоих таких же Вадбольский держал у себя на жалованье и платил им именно за это, так что характер деятельности незнакомца определил, не дойдя до нижней ступени.

В приёмную подобного гостя не водят, поэтому князь сопроводил его на второй этаж, в тесный кабинет, где обычно разговаривали с подрядчиками. Из мебели — конторский стол, четыре стула и пустой несгораемый шкаф. Чай подали немедленно, и сразу после этого князь запретил входить кому бы то ни было.

Пальто гость снял и повесил на спинку соседнего стула, аккуратно расправив рукава.

— Начну с того, что вы знаете и без меня, Ваша Светлость, — он сел, не дожидаясь приглашения, и сложил руки на коленях. — Великий князь Угрюма остался без топлива. Котово горит с осени, и потушат его нескоро. Новая Письмянка стоит, и вряд ли это поменяется в обозримом будущем. Пермь ему отказала. В Баку он ездил сам, и хан ответил ему то же, что отвечает всем, кто думает исключить из цепочки посредника… Вас.

— Много из этого печатали в газетах, — заметил Вадбольский, придвигая к себе стакан. — Остальное мне и так известно.

— Печатали, — согласился гость. — Не напечатали главного: сколько ему надо и на что. Считается это быстро. Девять земель, железная дорога, гарнизоны, машины Приказов, Стрельцов и армии, тракторы, которые он субсидирует хозяйствам. Всю зиму он возит топливо автоколоннами по восемь-десять цистерн, и платит за каждый километр дороги. Весной он пересядет на воду, потому что баржа берёт за раз столько, сколько колонна возит неделю, и обходится втрое дешевле. Покупает, как известно, он не у вас, а у Казани, Царицына, Твери и у Нижнего Новгорода. Иными словами берёт через третьи руки и с наценкой, лишь бы не кланяться вам лично. При этом все четверо закупают топливо именно у вас.

Князь молчал, отставив чай.

Гость не ошибся ни в одном факте, и возразить ему было нечем. Через астраханские причалы шло всё, что Баку отпускал на север, и порядок этот был старше, чем княжение самого Вадбольского, и никого другого хан к своей нефти не подпускал. Приносило это ровный и предсказуемый доход, ради которого не требовалось ни воевать, ни хитрить.