Письмо привёз фельдъегерь через два дня после рапорта Коршунова.

По форме я сразу распознал содержание. Князь, который хочет договориться, приезжает сам или зовёт к себе. Отказ присылают с посыльным. Переславская Палата убила слухи на бумаге; вживую те работали исправно: личного разговора, самого сильного своего оружия, мне уже не досталось.

«Ваша Светлость, — писал Дулов ровным писарским почерком, — я благодарен за предложенные условия и искренне восхищён тем, что вы построили. Иваново-Вознесенск пока пойдёт своим путём. Преобразования такого размаха мир видит впервые, и мне, хозяину города ткачей, должно прежде увидеть их плоды. Полгода — малый срок для дела, задуманного на века».

Вежливость была безупречной, твёрдость под ней — каменной. «Полгода» не были торгом: этим словом князь оставлял себе дверь, а мне — возможность сохранить лицо. Сквозь строки проступало и третье, чего он прятал старательнее всего: испуг человека, которому показали будущее и не нашли в нём места для него самого.

Я перечитал письмо и положил на стол.

Впервые земля, которую я уже записал в свои будущие владения, сказала «нет», и открыто действовать я пока что не мог. Иваново суверенно. Армию туда не введёшь: там не Бездушные, там свободный князь, а после Белгорода каждый мой шаг Содружество взвешивает на аптекарских весах.

Горше самого письма была арифметика, стоящая за ним. Перебирая доводы, которыми меня били на ивановском совете, я видел перечень собственных побед. Белая Палата, отучившая князей тягаться со мной на юридическом поле, обернулась пугалом. Каторга Меншикова не только отсудила большую денежную компенсацию, но и припугнула промышленников. После Белгорода правители вспомнили о смертности и заодно разучились говорить со мной лично. Даже из честной ковровской витрины Гарелин слепил «у него все довольны, значит, что-то тут не так». Каждую победу этого года противник обернул оружием против меня самого.

Ошибку я разобрал по шагам, как и любое сражение, в котором довелось принимать участие. Сведений мне хватало ещё с осени: Коршунов расписал и купцов с их оборотами, и промышленников, которые в штыки воспримут объявленную мной реформу, так что список недовольных я представлял чётко. Подвела мерка, которой я этот список мерил. В Коврове и Покрове недовольные тоже водились, однако поворчали и смирились, оттого и ивановских оппонентов будущего союза я заранее списал со счетов.

Разница между княжествами вышла простая. Ковровский помещик стоял сам за себя, а одиночку можно убедить, купить или запугать. Ивановских держит круговая порука: каждый отвечает перед остальными, и потому поодиночке на них воздействовать не получится. Кто дрогнет первым, тот предаст своих, а этого за гарелинским столом боятся сильнее любого князя. Одиночки ворчат. Девятеро, стоящие плечом к плечу, ставят князю условия. Значит, мерить нужно не недовольство потенциальных противников союза со мной, а способность недовольных действовать заодно.

Впрочем, полностью отмахиваться от Иваново-Вознесенска я не собирался. Нужно будет вернуться к повторному разговору, когда реформа на девяти землях докажет делом: фабрика без крепостных не умирает, наёмный ткач пашет не хуже подневольного. Когда моя реформа докажет эффективность, её противникам будет гораздо сложнее на голубом глазу утверждать, что свобода губит производство.

Вечерние сводки герцогу Меровингу подавали к семи часам, и угрюмскую папку четвёртую неделю клали сверху. Хорошие новости Хильдеберт предпочитал к ужину: пищеварение, как и агентура, любит порядок.

Парижский правитель читал её с удовольствием, которого не показывал даже секретарю. В сводках значились очереди у колонок и нормы отпуска топлива в одни руки; Великий князь спешно пытался решить эту нерешаемую проблему, что чрезвычайно грело Меровингу сердце. Отдельной строкой агентура доносила то, что особенно радовало герцога: вертолёт парижской работы, гордость угрюмского двора, уже несколько недель не поднимался в воздух. Машину стоимость в хороший замок теперь стояла в ангаре мёртвым грузом. В этом Хильдеберт находил справедливость почти поэтическую.

Магофон закрытой линии ожил в начале девятого. Берлин.

— Добрый вечер, Альбрехт.

— Оставим вежливости, — в голосе Габсбурга даже через артефакт связи слышались плац и мороз. — Один вопрос, и я хочу короткий ответ. Котово — ваша работа?

— Нет, — Хильдеберт выдержал паузу ровно такой длины, чтобы собеседник понял, он улыбается. — Признаюсь, до этой минуты я полагал, что ваша.

На том конце линии не ответили. Оба молчали об одном: заново перебирали то, что считали делом уже решённым.

— Подобные диверсии не мой почерк, — сказал наконец Габсбург с брезгливостью, которой не скрывал. — Вот если бы то месторождение накрыли залпом гаубиц…

— И не мой. Нефть жгут те, у кого кончилась фантазия. Значит, фатум, Альбрехт, — глубокомысленно отозвался француз. — Промыслы горят и без нашего участия: старое железо да пьяный мастер у скважины. Справки я наведу, привычка обязывает. Сомневаюсь только, что у такого подарка отыщется даритель.

— Подарка… — повторил Габсбург без всякого удовольствия. — Вы уже назвали это подарком.

— А вы назовите иначе, если сумеете, — Хильдеберт подтянул к себе сводку. — Казна Владимира тушит панику вместо того, чтобы строить. Его чугунка дорожает с каждым днём топливного голода. Народ, последние годы кричавший ему славу, мёрзнет в очередях и учится роптать. Год работы всей моей агентуры не дал бы и половины такого успеха.

— Он слаб, как никогда, — отрубил Габсбург. — Самое время прижать: квоты и санкции по всем линиям снабжения. Пока не отдышался.

— И тем самым подарить ему врага, — мягко, тоном учителя, поправил Меровинг. — Сегодня в его очередях клянут его самого. Введите санкции, и назавтра проклинать станут наши Бастионы, а он расправит плечи и встанет во главе обиженных: этот человек воюет лучше всего, когда есть с кем. Внутренний раздор сделает чёрную работу лучше нас с вами, ему надо только не мешать. Наше дело — подкармливать тех, кто разносит новости.

— Подробнее, — потребовал Габсбург.

— Тезисы для печати уйдут через третьи руки, как всегда, — Меровинг перевернул лист сводки. — Слух о том, что князь сам перекрыл топливо под свою железную дорогу, родился без нас и весьма активно ходит по его землям; такому слуху нужно немногое, чтобы ему не давали умереть. Рижский канал жив. Коалиция брянской княгини возьмёт и деньги, и аргументы: после Палаты она злее, чем была.

— А если нехватка солярки толкнёт его на глупость? Полезет за топливом силой к соседям…

— Тогда нам не понадобится даже повод: он подарит нам его сам, — Меровинг позволил себе улыбку уже открыто. — Я сказал ему в Новгороде: отложено не значит закрыто. Терпение, Альбрехт. Зима длинная.

Габсбург помолчал.

— Не люблю такой тип войны, — произнёс он наконец. — Победа, слепленная из чужой беды, отдаёт мародёрством.

— Всякая победа чем-нибудь отдаёт, — Хильдеберт провёл пальцем по краю бокала. — Ваши артиллерийские залпы, к слову, тоже пахнут не фиалками. Доброй ночи, Альбрехт.

Верховые приблизились к воротам Судогды на рассвете, когда караульный на надвратной площадке ещё допивал утренний чай. Полтора десятка всадников в одинаковых шинелях без знаков различия, пара заводных лошадей с вьюками, ни герба на сбруе. Передний спешился и протянул караульному лист, свёрнутый вдвое. Говорил он вежливо, почти скучно. Печать Военного приказа Угрюма превращала просьбу в приказ.

Тревогу пробили в шесть двадцать. По уставу дружине полагалось встать в строй через десять минут. Устав вообще много чего отводил и за годы привык, что с ним не считаются, как не считаются с пожилым родственником, которого держат в доме из уважения. Плац перед казармой наполнялся сорок минут: бежали вразнобой, затягивая ремни на ходу, добрая половина без брони, кто-то в тулупе поверх исподнего. Молоденький дружинник выскочил из казармы в одном ботинке и доскакал до строя на левой ноге, прижимая второй к груди. Ревизоры ждали у крыльца.