Его тащили к машине волоком, спиной вперёд, и шубу с него сорвали ещё на ступенях. Он упирался и кричал в толпу. Кричал не про невиновность. Он кричал, что выручал их, что у него одного было, что они сами к нему шли. С каждой фразой голос его срывался всё выше, потому что по лицам он видел: довод, кормивший его последние недели, перестал работать.

Дверцу захлопнули. По стеклу с той стороны ударили ладонями.

Я стоял у своей машины и смотрел, как заводится мотор. Эти люди столь старательно лепили из вежливого перекупщика праведника, и делали это искренне, отдавая ему последнее. Понадобилось несколько строк казённой описи, прочитанных вслух ровным голосом, чтобы та же самая искренность обернулась готовностью растоптать его на снегу. Чувство толпы, которым коалиция моих врагов манипулировала с начала кризиса, оказалось товаром не лучше хлудовского бензина: краденое, перепроданное втридорога тем же людям, у кого украли.

— Довезти целым, — велел я Крылову. — На суде он мне нужен живой и говорящий. Мёртвый он опять станет мучеником, и всё, что мы тут сегодня сделали, пойдёт псу под хвост.

— Довезём, Ваше Высочество, — начальник стражи проводил взглядом отъезжающую машину и потрогал ус. — Никуда теперь не денется.

Протокол суда лёг мне на стол вместе с утренним чаем, и Крылов не стал дожидаться, пока я доберусь до последней страницы.

— Грудинко — двадцать лет каторги с полной конфискацией. Хлудову — пятнадцать с исключением из купеческой гильдии, — начальник стражи стоял посреди кабинета в шинели, с которой ещё капало на паркет, и держал шапку под локтем. — Судебный процесс открытый, как вы и велели. Места в зале занимали с ночи. Кому не хватило, тем читали во дворе: приставы выходили и зачитывали вслух.

Я перевернул лист. Секретарь суда вёл записи мелко и торопливо, кое-где сокращал слова до первых букв, и по ним видно было, где он не поспевал за говорившим.

— Хлудов держался первые полдня, — продолжил Григорий Мартынович, наблюдая, как я читаю. — Твердил своё: выручал город, люди сами шли, никого силком не тащил. На второй день под грудой улик замолчал. За оставшееся время не проронил ни слова.

— А Грудинко?

— А этот, Ваше Высочество, просидел все четыре дня, как на сверке ведомости. Вёл себя спокойно, по-деловому.

Нужное место искать не пришлось: его подчеркнули на полях жирной чертой. На третий день заседания, когда обвинение зачитывало сводный расчёт похищенного, подсудимый Грудинко попросил слова и указал на ошибку в описи. Сорок один рубль двадцать копеек, записанные на него по ноябрьской колонне, к нему отношения не имели: колонна ушла по законной разнарядке, а разница набежала из-за пересчёта по другой плотности. Суд проверил и внёс поправку.

Сорок один рубль против ста тридцати с лишним тысяч, которые ему насчитали и которых он не оспорил ни разу.

Он не выгадывал, ведь выгадать тут было нечего, и он это понимал лучше всех в зале. Ему просто было физически невыносимо, что баланс не сходится, и он поправил его, хотя себе этим не помогал ничем. Двадцать два года такой человек сидел в Казённом приказе, начав служить ещё при Веретинском, и двадцать два года никто не спросил, отчего самого аккуратного делопроизводителя так и держат на одном месте.

— Что с подкупленными служащими? — я закрыл протокол.

Гальчин, до этого молчавший у окна, шагнул к столу и раскрыл свою папку. Следователь впервые за месяц выспался, и это было заметно: с лица сошла бумажная серость, только красные веки остались.

— По ним суд разделил вину, Ваше Высочество, и разделил, на мой взгляд, верно, — Семён говорил ровно, без нажима. — Сторож Приказа, по ночам пускавший «племянника из конторы», прекрасно знал, что никакой это не племянник, и восемь раз брал за это деньги. Ему дали четыре года. Уборщица выносила папку из кабинета и клала на подоконник в коридоре. Ей сказали, что папку заберёт курьер; к концу дела она успела трижды получить конверт и трижды не спросить, за что. Ей год, условно, с запретом служить в государственных учреждениях. Секретарша подкладывала лист в подшивку, и эта не могла не понимать, что участвует в подлоге. Ей шесть.

— Ясно.

Гальчин перевернул страницу и вдруг замялся — не от неловкости, а от того, что не знал, в каком тоне читать следующее.

— Здесь ещё показания той девицы, Ваше Высочество. Щеглова Елена, мещанка, двадцать семь лет.

— Читайте.

— Она изумилась, — у следователя сухо дрогнул уголок рта. — Искренне. На первом же допросе выяснилось, что она понятия не имела, с кем ужинала в ресторане. Дословно: «Он представлялся коммерсантом!» И до конца допроса не могла пережить, что её обманул человек из канцелярии. Возмутилась не тем, что он преступник, а его должностью.

Крылов хмыкнул в усы.

— Сдала всё до последнего свидания, — продолжал Гальчин. — Даты, заведения, что заказывали, сколько платил, чем хвастался. Память у неё отменная, и вся на цены. Если бы кто из моих ребят так помнил места и суммы, я бы его завтра поставил старшим. По имуществу постановление отдельное: подарки, купленные на казённые деньги, отходят в счёт возмещения. Три отреза бархата, шляпка, серьги и муфта[3].

— Она понимает, за что у неё забрали муфту?

— Не понимает, Ваше Высочество, и, боюсь, не поймёт. Считает, что её ограбили дважды.

— Дальше, — велел я.

Артём Стремянников поднялся с дальнего стула и разложил на столе бумаги веером, по своей банкирской привычке, так, чтобы всякий заголовок можно было прочесть, не поднимая листа. Аудитор мой за осень раздался ещё шире, но костюм на нём сидел по-прежнему безупречно, и я давно перестал понимать, как это у него выходит.

— Конфискация по Хлудову исполнена, Ваше Высочество. Приняли в казну девять заправок, две нефтебазы с ёмкостями, контору, склад зимних присадок…

— Присадки?.. — непонимающе уточнил я.

— Верно. Например, антигель, который льют в топливо, чтобы солярка зимой не парафинилась, — со знающим видом пояснил Стремянников, после чего продолжил перечислять. — … И наливной парк: четырнадцать цистерн на ходу, шесть под списание. Оценили в восемьдесят шесть тысяч, но живых денег там, разумеется, нет. Есть железо и место.

— Место дороже, — я отодвинул оценочную ведомость.

— Совершенно верно. Впервые у княжества появляется собственная розница, а не только закупка, — Артём Николаевич спустил очки на кончик носа и посмотрел на меня поверх стёкол, и я понял, что сейчас будет возражение. — Только позвольте отметить, чем мы за это заплатим. До вчерашнего дня Владимирское княжество топливом не торговало. С сегодняшнего торгует. Через месяц любой «доброжелатель» сможет сказать, что Великий князь разорил конкурента, а лавку забрал себе, и формально возразить нам будет нечего.

Крылов набычился, но я поднял ладонь.

— Пусть договаривает.

— Я предложил бы вывести сеть из казённого управления в отдельную контору с открытой ценой, — Стремянников достал ещё лист. — Там будут вести свои бухгалтерские книги, держать своего управляющего и хранить деньги отдельно от казённых. В казне эта выручка утонет между податями и жалованьем, и через год мы сами не докажем, сколько на ней заработали. А бухгалтерию отдельной компании можно открыть и положить перед кем угодно. И второе: цену на колонках назначаете вы указом, а не управляющий и не рынок. Указ печатается в газете, цена держится ниже той, что дают перекупщики, разницу казна проглотит. Тогда всякому, кто заговорит про попытку наживы, мы предъявим конкретные цифры: князь торгует себе в убыток. А спекулянту рядом с такой колонкой драть втридорога будет не с кого.

Обдумав идею, я согласно кивнул. Она действительно поможет против спекуляции. Пока казённая колонка отпускает по такой цене, придерживать бочки до лучшего дня бессмысленно — очередь просто уйдёт туда, где дешевле.

— Делайте. Первую цену вывесите на той самой колонке у южной заставы.