Вахту ночью стояли по четыре часа. Юрий брал вторую и привык, что за это время на реке не случается ровно ничего: чёрная вода, редкие бакены, огни встречного, собачий лай, если берег с деревней близко. За семь суток караван потерял день на косе ниже Чёрного Яра, где головной буксир сел носом в песок и снимался до самой темноты, и ещё половину дня простоял, пропуская вперёд княжеское судно, у которого имелось право первого прохода.

Ужинали в кубрике, кашей с солониной и чаем из закопчённого чайника, который на ходу подвешивали на крюк, чтобы не ездил по столу.

Что везут, знали все. Груз был бакинский, взятый в Астрахани прямо с перевалки, и по накладной шёл казанскому купцу; накладную Терентий, старший из матросов, читал сам, пока водолив расписывался.

— Не дойдёт наша нефть до Казани, — Терентий отставил кружку и вытер губы ладонью.

— Это тебе кто сказал? — отозвался Митяй с верхней койки.

— Никто. Сам слышал, — Терентий понизил голос и оглянулся на дверь с удовольствием человека, который выкладывает чужую тайну. — Я при погрузке в конторе стоял, ждал бумаги. Хозяин с приказчиком говорили за перегородкой так, будто меня там и не было. Тот и говорит: гнать надо быстрее, потому что дальше это пойдёт в Угрюм. Великому князю, то бишь.

В кубрике сделалось тихо, потом Кузьма засмеялся и полез за чайником.

— Померещилось тебе.

— Мне и в прошлом году мерещилось, — не обиделся Терентий. — По бумаге всё чисто: бакинское, куплено в Астрахани, везём в Казань. Вот только дальше бумага молчит, и куда купец это перепродаст, знает один только он.

— Больно ты умный стал у нас за зиму, — Кузьма зевнул во весь рот.

— Умный не умный, а слышал.

— Вот и молчи, раз бумага молчит, — Игнат Ефимович стоял в дверях и слушал, оказывается, давно. — Тебе за что деньги плачены, за груз или за чесание языком?

Юрий нервно закивал и чуть ли не бегом отправился на палубу. Выходило складно: берёт товар не тот, кому он нужен, а посредник, и на каждой перепродаже цена растёт, а в накладной стоит прежняя. Занятно было другое. Про всё остальное на реке узнавали за неделю, кто чей груз везёт, почём взял и кому сдал, потому что река кормит всех, кто живёт на её берегу, и все друг друга знают в лицо. Про это топливо не знала даже собственная команда, и, если бы Терентий не торчал тогда в конторе, не узнал бы никто.

Охрану хозяин нанял в Астрахани, сразу шестерых. Люди подобрались разные и одинаково чужие: двое походили на отставных солдат, остальные были из тех, кого берут на любую работу, где не спрашивают бумаг. Платили им немало, обеспечивая харчами с общего котла. Огнестрела на шестерых было четыре единицы, два дробовика и две винтовки переломки с потёртыми ложами, и надеяться больше было не на что. Вот только стрелять рядом с топливом никто не рисковал, и потому каждый охранник таскал на себе то или иное холодное оружие: топорик, длинный нож, дубинку в оплётке.

Команда их недолюбливала и не трудилась это скрывать. Вставали наёмники поздно, палубу не мыли, к помпе их было не дозваться, и весь день они сидели на кожухе, резались в карты и ныли, что дует. Старший, рыжий, в брезентовом плаще, каждое утро разбирал и чистил винтовку на виду у всех, и Юрий поначалу принимал это за порядок, а после решил, что тому просто нечем себя занять.

На третьи сутки Митяй попросил их подсобить с чалкой, и рыжий, не поднимая головы от карт, объяснил, что нанят не за этим. Игнат Ефимович тогда сплюнул за борт и ушёл в надстройку, ничего не сказав.

— Я вам скажу, что будет, если дойдёт до драки, — начал Кузьма, разглядывая разбитые руки. — Толку от их ружей не выйдет никакого, потому что…

— Не каркай, — оборвал его водолив, и на этом разговор кончился.

Про речные ватаги заговорили позже, когда мимо в темноте прошёл встречный порожняк с двумя фонарями вместо трёх.

— Раньше, бывало, за навигацию два раза услышишь, что кого-то пощипали, — Терентий сворачивал чалку и говорил, не поднимая головы. — Позапрошлым летом на всю реку от Астрахани до Самары стояли три ватаги, и те резались между собой за место, потому что добычи на троих не хватало. Нынче их развелось столько, что счёта никто не ведёт. У Вольска прошлой осенью увели буксир вместе с командой, и не нашли ничего: ни людей, ни железа. Откуда они взялись все разом, чего им дома не сидится, отчего именно теперь — я не знаю, и ты не знаешь, и хозяин наш не знает.

— Ты бы про это на ночь глядя помолчал, — попросил Митяй.

Терентий пожал плечами и больше об этом не говорил.

Ниже Камышина начинался перекат, который чистили третий год и всё никак не могли довести до ума. Большая вода тут не помогала: глубокий проход оставался один, узкий и кривой, между песчаными косами. Бакены стояли по нему так часто, что промахнуться мог только чужой. Караван подобрался сюда в двенадцатом часу ночи.

Буксиры сбавили ход до самого малого. Связки растянулись и потеряли друг друга из виду, и «шестёрка» шла теперь одна между чёрной водой и чёрным берегом; с неё слышно было только двигатель Ерша впереди да редкие гудки с других связок. Правый яр поднимался стеной, высокий и подмытый, с обвалившимся дёрном по кромке, и вода под ним ходила без единого блика. Ветер к ночи упал совсем. Темнота выдалась безлунная и тёплая для апреля, по левому борту угадывалась низкая коса, залитая большой водой по самые кусты, и над ней держался ровный лягушачий хор. Юрий стоял на носу с отпорным крюком, слушал плеск под скулой, считал огни на мачтах и следил за красным бакеном, до которого оставалось метров четыреста. Спать хотелось так, что приходилось переступать с ноги на ногу, чтоб не клевать носом.

Вода у яра шевельнулась, но вовсе не там, где ей полагалось.

Сперва Юрий решил, что оторвало топляк и его несёт вдоль берега. Тёмное пятно под яром разошлось надвое, потом натрое. Это были лодки — низкие, без огней, идущие на вёслах вразнобой и очень быстро. Он насчитал четыре и бросил считать, потому что начал орать, срывая голос и стуча крюком по железу надстройки:

— Слева! Слева идут!

Разом ожила палуба. Хлопнула дверь кубрика, кто-то побежал, кто-то опрокинул ведро, Игнат Ефимович вылетел наверх в одной рубахе и первым делом ударил в сигнальный колокол, отбивая тревогу головному. С Ерша ответили гудком, и толку от него не было никакого: свернуть в узком проходе некуда, разогнаться буксир не успевал, а бросить баржи и уйти он не мог.

— Охрана! — надрывался парень. — Охрана, етить вас, наверх!

Наёмники выскочили поздно. Четверо с ружьями, двое с топорами, они рассыпались вдоль борта, и рыжий, не оборачиваясь, отпихнул локтем сунувшегося следом Митяя. До передней лодки оставалось метров десять. Винтовку рыжий вскинул на ходу, повёл стволом и выстрелил.

Хлопнуло ещё раз, потом коротко и рыкнул дробовик. Юрий стоял в трёх шагах и видел прижатый к боку локоть, щёку на прикладе и то, как рыжий передёрнул затвор и повёл ствол дальше.

Больше выстрелов не последовало.

Лодки сблизились, пока охрана выбиралась из кубрика, и теперь шли под самым бортом, ниже палубы. Рыжий снял палец со спуска, выругался сквозь зубы и повесил винтовку за спину. Остальные опускали стволы следом, один уже перехватывал топор поудобнее, другой тянулся за дубинкой.

Полетели крючья. Один прошёл над головой Юрия и лязгнул о железо, второй зацепился за поручень, верёвка натянулась и загудела. Внизу, под самым бортом, кто-то в темноте ровно и деловито отсчитывал гребок за гребком.

Борт ударил о борт.

Через минуту кровь полилась на палубу под сдавленные крики, проклятья и хруст сломанных костей.

На Волгу пришла война. Ни объявления, ни герба, ни фронта на карте у неё не было, и назвать виновника не мог никто. На том и стояла вся затея: чтобы ударить в ответ, надо сначала знать, куда бить.

Те, кто её начал, придумали всё безупречно.

Вот только противника они себе выбрали неправильно.