— Невозможно строить отношения, брат, где ты себя не чувствуешь как дома, — тихо, но веско произносит он.

Я хмурюсь, инстинктивно уходя в глухую оборону.

— С Тасей я дома.

Рома закатывает глаза и раздраженно цокает языком.

— Как со стенкой говорю. С Тасей у тебя не дом, а удобство. Зона искусственного комфорта. Вы постоянно подстраиваетесь друг под друга, маски носите. Она строит из себя милого, с твоих слов, мышонка, а на деле — бешеная, неуравновешенная истеричка, которая швыряется папками и выносит мозг при малейшем триггере.

Я с силой сжимаю челюсти и закрываю глаза, не в силах это слушать.

— А ты… — голос брата становится тише, проникая прямо в подкорку. — А ты с ней строишь из себя заботливого защитника. Все пытаешься сделать правильно. Играешь в безупречного рыцаря, который спасает бедную девочку от злого мира, от нашего диктатора-отца, от ее собственных комплексов. Ты создал этот проект под названием «Тася» и теперь тащишь его на себе, потому что бросить жалко и гордость не позволяет признать ошибку.

Открываю глаза и хмуро смотрю на брата.

— Я люблю ее.

— Ты любишь ту роль, которую рядом с ней играешь, — безжалостно парирует Рома-врач. Он подается вперед, сцепляя пальцы перед собой. — А теперь давай вернемся к твоей жене. Психику не обманешь, Артур. Твое бессознательное умнее тебя.

— Это был просто рефлекс. Я привык, что рядом моя женщина.

— Рефлекс? — Рома издает короткий, сухой смешок. — Рефлекс — это отдернуть руку от горячего чайника. А лечь к женщине, обнять ее, ответить на ее ласку, возбудиться от ее запаха, от ее стона — это не рефлекс. Это подавленное желание. Твой мозг просто нашел удобную, социально приемлемую для твоего внутреннего рыцаря отмазку: «Ой, я думал, это Тася». Ни хрена ты так не думал, брат.

— Хватит мозгоправства, Ром.

— Нет, не хватит. Я твой врач сейчас, и я ставлю диагноз. С Марго тебе не нужно быть идеальным. Тебе не нужно быть спасителем. Вы оба — два изломанных своими семьями хищника, запертых в одной клетке. Ты увидел ее настоящую и тебя к ней потянуло. Твое тело среагировало на нее, потому что с ней ты чувствуешь себя живым. С ней ты — это ты. Без масок. Без необходимости фильтровать каждое слово.

Я молчу.

Воздух в кабинете кажется густым, тяжелым. В висках снова начинает пульсировать знакомая тупая боль. Я хочу возразить, хочу наорать на него, сказать, что он несет чушь. Но перед глазами стоит картина из сегодняшнего утра. Ее распахнутые, потемневшие глаза. Жар ее тела. То, как невероятно правильно, до одури идеально было находиться внутри нее в те короткие секунды, пока мой мозг не включил аварийную сирену.

— И что мне теперь делать, доктор? — язвлю, пряча за сарказмом дикую панику, расползающуюся в груди.

— Признать правду. Перестать врать самому себе. Твой гениальный план с фиктивным браком рухнул в тот момент, когда ты пустил Власову в свою голову. И пока ты будешь разрываться между своей искусственной «тихой гаванью» и реальной напарницей, к которой тебя тянет как магнитом, ты разрушишь жизни обеим. И себе заодно.

Рома смотрит на свои часы на запястье и возвращается в режим брата.

— Тася ждет тебя в приемной. Иди. Отвези ее домой. Посиди с ней, послушай, как она планирует ваши выходные, съешь ее сырники. А потом посмотри на нее и задай себе один простой вопрос, Артур.

Брат делает паузу, глядя мне прямо в душу:

— Кого ты на самом деле хотел видеть сегодня утром в постели? И от кого ты по-настоящему сбежал — от Марго, или от того, что тебе с ней было слишком хорошо?

Я резко поднимаюсь со стула. Ножки с противным скрипом царапают пол.

— Спасибо за сеанс. Счет пришли секретарю.

Я разворачиваюсь и выхожу из кабинета, чувствуя себя так, словно с меня заживо содрали кожу. И самое страшное — я уже знаю ответ на его последний вопрос. И этот ответ мне чертовски не нравится.

Глава 24

Маргарита

Я никогда не понимала тех женщин, которые могли изо дня в день терпеть рукоприкладство от своего парня или мужа.

Смотрела на них в ток-шоу или читала криминальные сводки и искренне, со всем своим юношеским максимализмом, осуждала.

Задавалась вопросом: а почему же не уйти? Зачем ты всё это терпишь? Собери вещи, вызови такси, обратись в полицию. В чем проблема? Где ваша гордость и самоуважение?

И вот теперь на их месте я.

Мне было семнадцать, когда Паша впервые обратил на меня внимание. Весь такой взрослый, умный, красивый мужчина, который работал в компании моего отца. Конечно же, между нами тогда ничего не было и быть не могло. Просто легкий флирт, случайные взгляды, затянувшиеся объятия при встрече.

Он казался мне недосягаемым идеалом.

А потом я повзрослела.

Не нужно же говорить, кто стал моим первым?

Тогда мне казалось это невероятно крутым. Тайный, запретный роман. Я строила иллюзии, хотела нормальных отношений, хотела открыто гулять с ним по Москве, держаться за руки, обнимать, целовать. Я хотела того же абсолютного, безумного обожания, какое было у Аньки с моим отцом.

Но этого не хотел Паша.

Сначала начались отговорки, потом — скандалы. Он боялся отца до дрожи в коленках. Но он никогда не смел поднять на меня руку. Ни разу. Вплоть до того самого дня…

Когда это случилось впервые, я, как типичная жертва из тех самых передач, убедила себя, что это случайность. Я думала, что сама вывела его из себя, что он просто устал, перенервничал из-за работы. Я нашла ему тысячу оправданий и простила.

А потом… потом это стало систематическим.

То толкнет в плечо так, что я отлетаю к стене. То за руку больно схватит, оставляя синяки, которые приходилось прятать под длинными рукавами рубашек.

А в Швейцарии…

Боже. В Швейцарии я напилась. Впервые за столько лет я позволила себе выпить рядом с кем-то, кроме Аньки или Артура.

С Пашей.

Мы были в клубе, мама лежала в реанимации, мне было невыносимо паршиво, и я просто хотела отключить мозг. Мы напились.

А утром… Утром он устроил грандиозный, чудовищный скандал. Потому что в пьяном бреду я почему-то назвала его Артуром.

И он сорвался.

В общем, мои кошмары, где меня вжимают в стену и дерут за волосы — они не просто так.

Отцу я тогда соврала. Сказала, что напилась в клубе и повздорила с какой-то местной девчонкой. Подрались. Этим я объяснила и разбитую губу, и содранные колени. Марк рвал и метал, грозился сжечь этот клуб, но поверил.

А Паша… Паша снова начал извиняться. Падал на колени, ползал передо мной, плакал, клялся, что это в последний раз.

Простила ли я его тогда? Нет, конечно. Что-то внутри меня окончательно умерло и сгнило в то швейцарское утро. Но как только он понял, что слезы не работают, в ход пошли угрозы. Он начал угрожать, что если я его брошу, он пойдет к Марку и всё ему расскажет. И о нас, и о том, что мой брак с Артуром — фикция. Он потянет на дно и меня, и Воронцова.

Иногда мне кажется, что я застряла в каком-то чудовищном сне, в фильме абсурда, и просто не могу проснуться.

Почему?

Почему он так себя ведет?

В какой момент мой заботливый, умный Паша превратился в этого жестокого, жалкого человека?

— Ваш кофе.

Голос официантки возвращает меня в реальность. Я молча киваю, глядя, как передо мной ставят уже четвертую чашку эспрессо.

Я сижу в небольшой кофейне в центре города. Идти никуда не хочется. Да я и не знаю, куда мне идти.

Отец всё еще не вернулся, а домой… в наш с Артуром пентхаус… туда не хочется тем более.

Вдруг Артур там?

Я просто физически не смогу посмотреть в его глаза. Не после сегодняшнего утра. Я же сама обещала не лезть. Обещала, что мы держим дистанцию. И вот… как только мне стало страшно, я сама к нему потянулась, сама спровоцировала, сама ответила.

Господи. Какая же я идиотка.

Я во всем виновата. Я всё делаю не так. С Пашей, с отцом, с Артуром. Всё, к чему я прикасаюсь, превращается в руины.