Соседка открывает не сразу. Но терпеливое ожидание Матвея и периодическое постукивание в дверь не оставляют ей выбора. Чуть приоткрыв дверь в итоге, она показывает свое недовольное лицо и, не дав Матвею даже поздороваться с ней, тараторит:

– Я вас не впущу. Выплачивайте мне все так. Есть закон такой: неприкосновенность жилья.

– Право, – поправляет её Матвей, но она не понимает и продолжает смотреть на нас злыми вытаращенными глазами. Хотя надо признать, при Матвее она ведет себя сдержаннее раз в сто. Если бы она пришла ко мне хотя бы вот такая, я даже наверно не сильно испугалась бы.

– И все же, должен же я хотя бы чуть убедиться, что вы не врете. Иногда бывает вообще сухо, а непорядочные граждане врут.

– Да какое сухо?! – возмущенно ведётся соседка. – Вон как льет! Пройдите, раз не верите.

Матвей, не теряя времени, проходит, а я, пользуясь возможностью, порскальзыааю за ним. И… выдыхаю от увиденного, испытывая облегчение.

На потолке действительно видны капли воды, которые скапливаясь, падают уже очень редко, но того ужаса, что описывала женщина нет и близко.

Как и свежего ремонта.

Есть беленый потолок без всяких наворотов в советском стиле, плитка, которой минимум лет 15, а не год или месяц, как заверяла женщина, и много всякой всячины и, не побоюсь этого слова, хлама, от которого рябит в глазах.

– Мда, и правда вас затопили, – Матвей говорит сожалеюще, хотя будь женщина чуть умнее, поняла бы, что это тактический прием. Хорошо что подлость и проницательность не всегда сочетаются в некоторых людях.

– Если хотите – я сам организую вам ремонт, – озвучивает он.

Хотя трудно представить, что тут нужно ремонтировать? Разве что побелить потолок. До плитки вода не дошла…

– Сам, – хмыкает соседка. – Ну уж нет, лучше деньгами. Шестьсот тысяч.

Матвей смотрит на неё, вопросительно изогнув бровь, и ничего не говорит.

– И не торгуйтесь даже. Я сразу сказала шестьсот.

– Обычно я и не торгуюсь, – как-то устало говорит он, – но и лоха из себя делать никогда не даю. Двести. Двести тысяч я перевожу вам сегодня, и мы закрываем этот вопрос.

– Вот значит как. Обманом проникли и теперь мне еще условия диктуете?!

– Если действовать через суд и официальную экспертизу – выйдет в несколько раз меньше. Думайте. Ответ мне нужен сейчас, – непреклонен Матвей.

– Нет. Шестьсот и точка.

– Понял вас. Тогда до свидания, – сказав это, он мягко направляет меня к выходу.

И даже в такой ситуации, это прикосновение его руки к моей спине приятно отзывается во мне и разливается теплом по телу. Такое со мной впервые.

– До встречи в суде, будет правильнее, – язвительно отвечает соседка.

Мы уходим, и я слышу в спину, когда мы уже поднимаемся по лестнице:

– Говорю же, разведут притон и ходят потом.

Пока поднимаемся, в голове эхом звучит: “Двести тысяч…” Он вот так запросто готов был только что их отдать, а мне становится дурно, когда даже просто думаю об этом. Да, это не шестьсот тысяч, но все же очень много для меня сейчас.

Матвей снова заходит в квартиру, и я понимаю, что сейчас будет тяжелый для меня разговор. Мысленно считаю до десяти, чтобы успокоиться и собраться, и озвучиваю, когда мы снова оказываемся на кухне:

– Я рассчитаюсь…

В его глаза даже не смотрю. Ужасно стыдно. Но Матвей заставляет поднять свои:

– Лиля. Лиля-я, – настойчиво зовёт он, и когда все-таки смотрю на него несмело, он своим теплым бархатистым голосом продолжает: – все хорошо, не нужно переживать. Это мелочи.

– Шестьсот или пусть даже двести тысяч? Не мелочи… – горько усмехаюсь я.

– И тем не менее они не стоят нервов и грусти. Ничего возвращать не нужно, я сам покрою ремонт. Да и меньше выйдет. Там максимум на сто тысяч повреждения. Это если прям постараться и сильно натянуть. Сегодня готов был отдать больше, только чтобы скорее закрыть этот вопрос. Просто кто-то захотел навариться. Не переживайте, мой юрист все решит.

Сто тысяч тоже не маленькие деньги, но я уже ничего не возражаю в ответ.

И почему он так добр ко мне после того, что я наговорила и как вела себя?

Не успеваю я об этом задуматься полноценно, как Матвей добавляет:

– Хотя, я пожалуй воспользуюсь своим положением и всё-таки попрошу возместить ущерб. Не деньгами.

Пока до меня доходит смысл его слов, а глаза распахиваются в непонимании, он уточняет:

– Поужинаешь со мной? – он первый переходит на ты, и его приглашение звучит так волнующе, что в груди едва заметно, но разрастается трепет.

В его взгляде читается искренность, и от этого волнение становится ещё острее.

Хорошо, что он это озвучивает после своего двусмысленного заявления практически сразу, не дав мне успеть понапридумывать в голове всякие непристойности.

Но раз он приглашает меня на ужин, значит я ему по-прежнему… нравлюсь? – пьянит эта мысль.

– Да, – отвечаю я на его приглашение, улыбаясь.

12

12

Собираясь на свидание вечером на следующий день, волнуюсь. Столько всего случилось в последнее время, что иногда задумываюсь: а со мной ли это все происходит?...

Новая работа, переезд в съемную квартиру, а теперь еще и вот: свидание с мужчиной. Еще месяц назад я и помыслить не могла, что пойду в ресторан без обручального кольца на безымянном пальце с другим мужчиной.

Смотрю на себя в зеркало, нанеся макияж, и обращаю внимание на серьги, купленные Вадимом. Они выполнены в виде восьмерки, с фианитом в нижнем круге.

Тогда мы еще только планировали пожениться, и, гуляя с ним по торговому центру, остановились у ювелирного островка. На тот момент эта покупка казалась верхом щедрости, хоть он и выбрал недорогие серьги. Сейчас же это едва ли не самый дорогой подарок, что Вадим подарил мне за все время, и уже можно сказать, что до свадьбы он был еще щедрый.

Хотя многие и после его жадным не назовут, тем более по меркам современных мужчин: он содержал нас обоих, и пусть уже не баловал украшениями, дорогой одеждой и даже такси, если и вызывал, то всегда эконом, но на 8 марта и день рождения все равно что-нибудь дарил.

На миг накрывает липким чувством вины. А я ведь даже еще не подала на развод. Но тут же здравый внутренний голос услужливо припоминает одну из ссор с Вадимом:

– А ничего, что я работаю? Работаю, Лиля. Тебе хоть знакомо это слово? – скривив лицо, он напирал на меня, когда я упрекнула его в том, что он снова поздно вернулся, даже не предупредив меня и просто выключив телефон, в то время как я не могла до него дозвониться и изводила себя переживаниями.

– Мне знакомо это слово. Я работала, Вадим. До того момента, как после замужества ты настоял на моем увольнении.

– Настоял, – передразнил он, еще больше скривив лицо, так как в противовес ничего возразить не мог, ведь именно после его уговоров о том, что ездить мне далеко, а жена ему нужна свежая и отдохнувшая, да еще и с идеальной чистотой дома, плюс ко всему прочему его денег вполне хватит, я и уволилась.

Хватило правда только на оплату ипотеки, еду и одежду брендов из масс маркета по скидкам, так как выпрашивать у Вадима сверх выделенной суммы оказалось проблематичным. И унизительным. Но зато денег ему хватило на дорогой немецкий автомобиль стоимостью в целый дом моих родителей, который находится в ближнем пригороде и стоит на данный момент немало.

И тут чувство вины отступает. У меня не было другого варианта, кроме как уйти. Я готова была терпеть и ссоры, и ужиматься в тратах на себя, и даже закрывать глаза на на вечное пропадание Вадима на, как думала тогда, работе, но его измена кардинальным образом внесла перевес, заострив и обнажив до предела и эти уже давно набившие оскомину темы.

Снимаю с себя его серьги, хотя других у меня здесь нет. Пусть лучше буду без сережек вообще, чем пойду на свидание с мужчиной, который мне очень нравится, в подарке Вадима. Как только не сняла их раньше?