— А где лоботряс Толик, куда он смотрит, пусть налаживает! Может, они в райцентре уже.

Не сопротивлялся Аверычев, успокаивая, положил руки на плечи Нюрки и сказал:

— Пропал радист…

— Как пропал, куда пропал? — опешила Нюрка.

— Позавчера вечером выпил с тестем, взял ружье и тишком подался на озеро в камыши, на кабанов.

— Так искать его надо, искать! Он здесь где-то, поблизости, не в степи, как…

Запнулась Нюрка, застряло в горле имя мужа, разом нахлынуло все происшедшее и пережитое; это оглушило ее и скрутило такой пронзительной болью, будто опять корчилась и страдала при родах. Как слепая, держась за стену, она пошла в дом, на ступеньках крыльца оступилась и чуть не упала, но машинально ухватилась за ручку двери.

Сашка заревел и побежал следом за матерью:

—Маманя-я-я!

Аверычев переступил с ноги на ногу, замешкался, не зная, что предпринять. Не всю правду открыл он: радист ушел и не передал директору совхоза сообщение о приближающемся буране. Объявить об этом — еще сильнее разгорятся страсти, а он больше всего винил себя — не проверил, не заглянул на радиостанцию. Ведь ответственность за транспортные перевозки лежит на нем, главном инженере, и никакие чужие промахи не заглушат укоров собственной совести.

«Пожалуй, она права, — подумал Аверычев. — Следует организовать поиски радиста. Нужно посоветоваться с дядей Мишей».

Едва он отодвинул мешковину, прикрывающую вход, как глаза тут же запорошило снегом. Аверычев отвернулся, протер их и вылез задом вперед. По-прежнему крутило и вертело на улице. Буран и не думал стихать, наоборот — казалось, еще сильнее разошелся, и день — не день, а сплошная серо-белая колючая масса, безостановочно движущаяся. Шел Аверычев боком, вслепую, отсчитывая шаги. Приблизительно определив, что миновал уже три дома, он опустился на четвереньки и заползал по пологому свеженаметенному холму. Наткнулся на печную трубу, притулился к ней спиной и начал соображать, где у стариков мог быть выход. Вроде бы догадался, пополз и чуть не провалился во внезапно открывшийся люк. Снизу мелькнул свет и дядя Миша строго прокричал:

— Эй, кто там по крыше шастает?

Аверычев просунул голову в отверстие и сказал:

— Это я, дядя Миша, помоги спуститься.

— А, Игнатыч, слезай по лестнице.

Лег Аверычев на живот, спустил ноги вниз, поболтав в пустоте, отыскал перекладину лестницы и осторожно пролез в люк. Очутился он в просторной хозяйственной пристройке — тут и куча угля, штабеля кизяка, всяческий инвентарь и инструмент, даже сани стояли в углу, поднятые на попа. Дядя Миша подсветил керосиновой лампой:

— Заходи, заходи в дом.

Старики только что позавтракали — бабка Маня убирала со стола тарелки. Она встрепенулась:

— Присаживайся, миленький, откушай.

Лишь сейчас Аверычев почувствовал, что чертовски голоден. За переживаниями и хлопотами он совсем забыл поужинать — до еды ли! — а с утра маковой росинки не попробовал. И хотя по натуре был застенчивым, в этот раз отбросил стыд, даже как-то и не вспомнил о нем, словно прошедшие сутки начисто перевернули все его представления, а может, понял — наступил такой момент, — когда не до стеснительности, когда он вправе обратиться к любому человеку и потребовать помощи.

Под беспокойным взглядом старухи поел Аверычев жареной картошки, выпил кружку чая. Та облегченно вздохнула:

— Мутыришь ты себя, Василий Игнатьевич, видит бог, мутыришь... И не поешь, как следует, и неухоженный ходишь. Эх, начальнички, начальнички!

— Да погоди, Мань, дай человеку хоть слово вымолвить. Не зря же в буран к нам тащился.

Услышав короткий рассказ Аверычева, запечалилась бабка Маня, разохалась — сидела на своей широкой лавке, прижав к щекам высохшие кулачки.

Дядя Миша насупился, проворчал: «Дела-а...» Он и озаботился, и осуждал молчаливо, а его пышные усы встопорщились. Но ничего больше не добавил старик, понимая, что не это главное, разбираться и махать кулаками надо потом. Он вскинул голову, пригладил усы и бодро сказал:

— Мань, а Мань, тряхну-ка я стариной!

— Неужто в степь собрался? — всплеснула она ладошками. — Света белого не видно, все глаза запорошит! У тебя, старый, и ноженьки болят, и слабоват стал...

— Ишь разошлась, без тебя знаю — в степь нельзя соваться, а вот радиста поискать можно, тут близко, поищем. Надо, Игнатыч, народу подсобрать, в одиночку не осилим.

— Я в общежитие сбегаю за ребятами...

— Вместе сбегаем, а то и тебя искать придется.

Оделся дядя Миша, из хозяйственной пристройки вынес несколько мотков тонкой веревки.

— А веревки зачем? — спросил Аверычев.

— Узнаешь зачем, — ответил старик, деловито захлестывая веревку под мышками главного инженера. — Чтобы не отстать и не заблудиться... Дело это такое... серьезное. Ну, мы пошли Маня.

Старушка легонько огладила мужа по груди, торопливо перекрестила и его, и Аверычева — глаза и щеки у нее мокрые от слез.

— С богом... Не форсись, Мишатка, и не горячись, по-разумному делай.

— Не впервой, — пробурчал тот. — Ты люк прикрой да смотри поосторожней, не грохнись с лестницы. Подсвети-ка нам.

Наверху ветер подхватил их, стараясь столкнуть с горки. Аверычев, споткнувшись, покатился, путаясь в веревке. Дядя Миша уперся пятками валенок и придержал его.

Вначале идти было легко — сзади дуло, подталкивало, но в конце улицы они свернули вправо, подставив бока под рвущийся на простор ветер. Качало их, тем более, что здесь путь пролегал по ложбинке, занесенной снегом, и ноги глубоко проваливались в сугробы. Вот так, шатаясь и оступаясь, падая и барахтаясь, обснеженные, добрели они до общежития. Дверь наполовину заметена и заперта изнутри. Аверычев постучал в ближнее окно, чья-то голова показалась в замерзшем стекле.

Открылась дверь, и они спрыгнули с сугроба в прихожую, чуть ли не на Женьку Пузанова. Тот успел отскочить в сторону:

— Ба, никак деды-морозы пожаловали в гости? А мы тут скучаем, едва с голодухи не мрем, от света белого отрезанные, молимся: «Пошли, боже, к нам душу грешную, любвеобильную, чтоб приволокла она пожрать чего-нибудь, хоть корку черствую!» Услышал господь наши молитвы, начальничка подбросил. Житуха! — Он выбежал в коридор и заорал во всю глотку: — Братва, вылезай из щелей, начальство пожаловало!

Аверычев, развязывая веревку на груди и отряхиваясь, сказал:

— И вправду, позабыли о них... Неужели столовая не работает?

Захлопали двери, в коридор высыпали ребята — вокруг видны хмурые лица. Все молчали, лишь Женька заливался соловьем:

— Второй день, уважаемый Василий Игнатьевич, это славное воинство питается манной небесной. Уточняю — тем, что есть и сохранилось в буфете с доисторических времен. А именно: конфеты, которые перед употреблением надо дробить кувалдой, консервы с рыбными фрикадельками, по кусочку черствого хлеба и сколько хошь горячей воды в чайничке у нас на плите. Водичка — райская, особого сорта, ее боженька попивает с архангелами, святыми и великомученицами. А мы запросто — дверь приоткроем, из сугроба чайничек набьем и на плиту. Благо угольком мы запаслись... гм, каемся, не вполне законным путем — в кузнице. Вот и готов райский напиток! Приглашаем откушать его, гости дорогие и желанные, такие желанные, что готовы мы вам души вытрясти!

— Да погоди, не балаболь, дай отдышаться, — дядя Миша сбросил мотки веревок в угол. — Пошли в комнату, чего толковище устраивать в проходе.

В комнату набились плотно и из коридора выглядывали. Аверычев сел на табуретку к столу, сгреб разбросанные карты в кучу, выровнял их в колоду, потасовал. Женька и тут вылез вперед:

— Уже заскучали, гости дорогие, в дурачка желаете, аль в двадцать одно, аль в буру? Не стесняйтесь, будьте как дома! Кругом — свои люди, с пониманием, что и начальников в этакий буранище гложет тоска по прелестям цивилизации!

Аверычев усмехнулся:

— Игра интеллектуалов в эпоху людоедства... Ну ладно. Почему не работает столовая?