Невестка громко, чтобы услышала свекровь, заворчала на мужа: «Вставай на работу да сходи пока навоз из сарая повыкидай, вчера-то обещал и не сделал!»

«Ах ты, лярва треклятая!» — возмутилась бабка Анна, но привычно сдержалась — жалко сына, ему теперь из невесткиных рук не выкрутиться, опутала накрепко.

Печка за ночь поостыла, а слезать не хочется — сегодня иные, беспокойные раздумья овладели бабкой Анной, даже за Петьку мысли не такие вертлявые — все он тут, за стенкой, все изредка видит его — иногда заходит к матери. О другом томится она: перебирается на станцию Тобол дочка Зина, уже и дом там купили, и прописалась она, только ее мужик паспорт никак не выправит. Разморозит дороги, повысохнут после майских праздников, и подадутся они семьей, а Танечка, старшенькая внучка, в здешней школе доучится.

Муторно бабке Анне: вроде недавно был ее дом полон — сыны да дочка. Меньшой после армии сразу в город уехал, на завод устроился, нынешним летом оженился, угол снимает. Жена у него пухленькая, хозяйственная, но всего день побыла и назад заторопилась. Что ж, ее дело городское; Витька — теперь тоже отколотый от дома, смущался, говорил, что часто будет навещать. Куда там! — если Петька за стеной, а заходит два раза в неделю. Нюрка разрешила ему по хозяйству матери помогать, когда что необходимое или тяжелое поделать нужно. Чтоб просто так, повечерять — ни-ни. Месили саман, делали из него кирпичи и строили дом весело: просторный, на три большие комнаты, уж как рассчитывали — Петька с Нюркой да ихние ребята, им две комнаты, а уж бабка с Витькой в одной перебьются. Все прахом пошло. Девка как девка была Нюрка, с соседнего поселка взял ее Петька; и миловались, и дружно жили, и свекровь обхаживала. Недолгой оказалась тишь-гладь: родила третьего дитя, девочку, и зашлась, словно скотина от оводов — брыкается, въедливая, жадность точит — бабке в рот глядит, куски считает. Спасибо Зинке с ее мужиком, защитили — отделили комнату перегородкой, вход прорубили, печку сложили, а корову свою бабка себе оставила — хорошая корова, дойная и приветливая до дома, не заплутает по степи или в камышах на озере, придет замычит — вымя полнехонько.

Так потихонечку и перебивалась бабка Анна — много не надо, никому ничем не обязана, сено на зиму зять подзаготовит, и на огороде бабка понасадит тыкву, уродится ее видимо-невидимо; хватало коровке пропитания.

Нынче же бабка призадумалась: «Остаточек зимы кое-как уж прокормлю коровку, а там продавать придется. Худо будет без молочка, на картошке да каше долго не протянешь. Может, и вправду подняться в город вместе с Зиной?»

Разгорается буза за перегородкой: вместе со взрослыми просыпаются и ребятишки — возня, двигаются табуретки, Нюрка горшками в печке шастает, Петр уже успел отшлепать Сашку, и тот плаксивится. Как наказание это бабке Анне, — свои же там кровиночки, сын да внучата, а будто чужая она им; чем только богородицу прогневала, что послала испытание на старости лет...

Под окнами заскрипел снег. Бабка Анна быстренько слезла с печки, сбоку, из-за простенка, глянула: Петр, сгорбившись, прикуривал из сложенных в горсти ладоней, горящая спичка освещала его лицо — похудевшее, со впалыми щеками, на которых проступала щетина. Такое родное лицо увидела бабка Анна, вроде бы существовало оно с тех изначальных времен молодой и радостной жизни, какую уж и не помнит...

Петр отбросил погасшую спичку, долго стоял, курил, затягиваясь в кулак, посматривал на окна материной комнаты, а потом пошел — тяжело и проваливаясь по щиколотки в сыпучий грязный дорожный снег...

Неблизок путь до склада горюче-смазочных материалов — через весь поселок и еще метров триста в степь, поэтому Петр Потапов успел передумать о многом, трудном и привычном, скрутившем его жизнь в тугой узел, который не развяжешь, а выход один — рубить с плеча. Вот этого он не мог сделать, ясно представляя себе, что острый нож пройдется не по нему — если бы так, он оттерпит! — сколько по Сашке, Томке, Любочке. Нюрка, конечно, не отдаст их, а каково им будет потом, с безотцовщиной...

Приходили Потапову мысли о разводе, приходили, но он отбрасывал их, как выкидывают из хозяйства уже изношенную, отслужившую вещь. Ведь привязывало его к Нюрке, помимо детей, и другое — еще любил ее Потапов, не по-молодому — иначе. С годами мало изменилась она, хотя слегка и пополнела, по-прежнему легко, гордо держала голову с тяжелым пучком волос, и у Потапова замирало сердце, когда рассыпались они черной пеной по белым плечам и шее. Холодел он, ненароком натыкаясь на ее взгляд, — в больших, иссиня-чистых глазах плескался потаенный испуг, тот самый, впервые им увиденный перед рождением первенца, Сашки. Держала Нюрка руку мужа и горячечно шептала: «Боюсь я, Петенька, ой боюсь!» Тогда Потапов терзался невозможностью помочь и чувствовал невольную вину, что он — причина ее страданий. Каждый раз перед родами это повторялось, а вернувшись из больницы с третьей, Любочкой, вошла Нюрка в дом пугающе незнакомой — резкой, решительной, мужа по имени не называла, на его попытки приласкать отвечала грубостью.

Скоро будет год, как стала между ними невидимая стена, и Потапов, со стороны наблюдая за женой, искал в ней прежнее, молодое, и не находил. Он не злился на Нюрку, ведь ни в чем она не провинилась перед ним, детей народила по его желанию. «Какая семья без детей?» — убеждал он ее. Жалел Потапов жену, жалел за те муки, на которые пошла и приняла, жалел и потому, что понимал — мается Нюрка, преступив какую-то черту, и стало ей жить невмоготу — нерадостен белый свет, отдалились дети и муж, еще вчера столь родные и близкие...

А мать... та все разумеет по-своему, не укоряет Нюрку, лишь, увидя сына, она молча зажалобится да украдкой всплакнет. Сестра с братом попытались было вмешаться, но и Потапов, и Нюрка отвергли их помощь.

Заботила эта беда Потапова, пока уходил из дома, но, отдаляясь от него, он постарался приглушить в себе горькие размышления о семейных неладах, тем более, по пути общежитие и необходимо разбудить напарника Володьку.

В коридоре темно. Подсвечивая спичкой, Потапов разыскал выключатель, пощелкал им. Не зажегся свет, видно, перегорела лампочка. Касаясь ладонью стены, Потапов двинулся по коридору, на ощупь отсчитывая двери, добрался вроде бы до нужной, снова подсветил спичкой — вышел точно. Он знал, что Володькина койка — первая слева. В потемках, вытянув вперед руки, стараясь не зашуметь, не зацепить что-либо в комнате и не разбудить остальных ребят, Потапов прокрался к койке напарника, легонько потряс его за плечо и прошептал на ухо:

— Володя, пора вставать...

Парень недовольно передернул плечом, чтобы скинуть руку Потапова, но тот не отставал, продолжал трясти:

— Вставай, вставай!

Очнулся парень, резко поднялся:

— А... это вы, дядя Петя…

— Собирайся и иди в гараж, выгоняй трактор. Я на ГСМ сбегаю, подниму кладовщика.

— Поднимешь его, — проворчал парень, — провозимся, как вчера, и не выедем.

— Сегодня надо обязательно ехать, кровь из носа, а надо…

За оградой склада ГСМ остервенело, в три голоса лаяли собаки. Черные туши цистерн резко выделялись среди снежной бескрайности. Они не давали тени в свете луны, неслышно и скорбно скользившей к горизонту, а лишь сгустили за собой сухой промороженный воздух в слегка посеревшие клубки.

Потапов еще раз легонько постучал в окно. Тихо в доме. После вчерашнего очередного загула дрыхнет без задних ног кладовщик. Только собаки аж хрипели от мороза и злости. «Хватит деликатничать!» — разозлился Потапов и размашисто забарабанил по переплету рамы. Тут же распахнулась форточка, и заспанным голосом заворчал Колосов:

— Чего стучишь в рань несусветную? — Он не ограничился этим естественным вопросом, а приукрасил его отборной матерщиной, на которую был первейший мастер.

— Слышь, Колосов, заправиться надо, в рейс иду, — как можно миролюбивее, сказал Потапов, зная по всеобщему горькому опыту, что если кладовщику попадет шлея под хвост, то никакая сила не вытащит того на склад. Бились и мучились с ним долго, выгоняли, а потом опять брали на работу, чуть ли не в ножки кланялись. Просто беда — нет подходящего человека на эту хлопотливую, но с маленьким окладом должность.