Она развернула свёрток и замерла.

Платье было просто безумно прекрасным.

Тёмно-зелёное, отлично сочетающееся с её загорелой кожей и тёмными волосами, оно переливалось серебристыми искрами в слабом свете уличного фонаря, проникающем сквозь занавески. Лёгкая ткань струилась сквозь пальцы, как вода. Фиалка узнала её — один из тех кусочков, на которые Эбби не кривилась, а улыбнулась загадочной улыбкой, которая означала: «Вот это да, вот это мы возьмём». Длинные полупрозрачные рукава, открытые плечи, вырез, который Эбби назвала бы «соблазнительным», а мама — «смелым». От выреза и вниз ткань была плотнее и облегала каждый изгиб тела до самых колен. На меньшую длину Фиалка просто не согласилась бы — она не привыкла к такой откровенности.

Фиалка провела ладонью по ткани. Платье словно говорило ей: «Я сделаю тебя красивой. Я сделаю тебя той, кого он запомнит навсегда».

В доме кто-то закашлял, и Фиалка замерла, задержав дыхание и прислушиваясь к шагам. Никто не шёл. Наверное, Томми снова начал заболевать — говорили же им с близнецом, что осень — не то время года, когда стоит купаться в речке.

Прослушав ещё два биения сердца, Фиалка не выдержала больше ожидания и скинула ночную рубашку. Платье скользнуло по телу, облегая его, как вторая кожа, и вдруг Фиалка увидела себя в зеркале на дверце шкафа.

Тонкая, изящная, с распущенными волосами, которые волнами спадали на плечи — Эбби настояла, чтобы в день побега она не заплетала косу, и Фиалка с удивлением обнаружила, что её волосы лежат не таким уж птичьим гнездом, как её дразнила Елена в младших классах. Амулет на груди, лежавший ровно в вырезе, сиял в полумраке. Рубин горел алым, будто подогреваемый её волнением, и крылья у сердца казались живыми, готовыми расправиться и унести её прочь из этой комнаты.

— Ты сможешь, — прошептала она своему отражению. — Сегодня твой день. Сегодня ты перестанешь бояться.

Отражение уверенно кивнуло.

Надевая колготки и туфельки, Фиалка вспомнила и о другом подарке, от которого у неё горели щёки. Она нашарила в сумке маленькую квадратную упаковку и уставилась на неё, как на ядовитую змею. Эбби, конечно, была права — на всякий случай, мало ли как ночь сложится. Но брать с собой это… это…

— Это просто предусмотрительность, — прошептала она, стараясь не думать о том, зачем ей может понадобиться такая предусмотрительность. — Ничего не случится. Это просто на всякий случай.

Она сунула упаковку в маленький клатч, который Эбби вложила вместе с платьем, и постаралась не думать о её существовании. Не думать, но и не забыть.

На часах стрелки неумолимо приближались к часу ночи, и Фиалка начала нервничать. На то, чтобы накраситься, времени уже не было. Будет использовать свою молодость и природные задатки. Не зря же Эбби всегда с завистью ныла, что хотела бы такие же длинные и чёрные ресницы, как у подруги, которые красиво обрамляли её глаза редкого лавандового цвета.

Фиалка бросила последний взгляд на зеркало. Если даже она считала отражение красивым, то Бобби она точно понравится.

Теперь — выход.

Тихо, стараясь не скрипнуть старыми петлями, Фиалка приоткрыла дверь в свою комнату. Коридор тонул в темноте, ни из-под одной двери не выглядывал светлячок. Фиалка внутренне порадовалась, что братья тоже вымотались и никто не решил устроить ночные бдения под чтение комиксов.

Она сделала первый шаг. И под первым же шагом скрипнула половица. Тихо, но в тишине дома этот звук показался пушечным выстрелом. Фиалка замерла, прислушиваясь. Ожидала, что сейчас кто-нибудь выскочит из своей спальни, столкнётся с нарядной Фиалкой и обязательно устроит допрос, под которым ей придётся сдаться. Но… Ничего. Только шелест ветра за окнами.

Второй шаг. Третий. Четвёртый.

Она двигалась вдоль стены, касаясь её пальцами, как слепая, которая только учится ходить в мире темноты. Сердце колотилось в бешеном ритме, заглушая все звуки. С каждым шагом она отдалялась всё дальше от своего детства. И с каждым шагом приближалась к чему-то новому.

Сложнее всего было преодолеть лестницу, но на ней Фиалка знала каждую скрипучую ступеньку. Она переступала через них, как через спящих змей, задерживая дыхание, молясь, чтобы никто не проснулся.

Прошла мимо гостиной, где ещё пахло праздником — тортом, смехом, пирогами, — и приблизилась к входной двери. Хотела накинуть куртку, но передумала: в машине Бобби должно быть тепло, как и в клубе. Конечно, Фиалка никогда не была в подобных заведениях, но наслушалась о них от Эбби.

Замок щёлкнул слишком громко. Фиалка зажмурилась, представляя, как сейчас по лестнице сбежит мама с отцом и набросятся на неё с вопросами: «Что ты тут делаешь? Куда ты собралась?» Но снова удача.

Она выскользнула на крыльцо, притворила дверь за собой и вдохнула ночной воздух полной грудью.

Свобода пахла сырой землёй, увядающими травами и рябиной. Знакомые запахи, но более свежие, яркие, освобождённые от тяжести домашнего уюта. На усыпанном звёздами небе ярко сверкала луна, подмигивая хищным глазом — единственный свидетель Фиалкиного побега.

Она пробежала уже несколько шагов вперёд, когда решила оглянуться. Тёмный силуэт дома оставался тихим, ничто не потревожило его сон. Никто не знал, что одна из них ушла в ночь.

— Я вернусь, — прошептала она, и ветер унёс её слова в темноту. — Я обещаю.

Фиалка повернулась обратно к рябиновой роще.

И замерла.

Перед ней, опираясь на резной посох, стоял дедушка Колин.

Фиалка едва сдержала крик испуга: она не слышала, как он подошёл. Как и не слышала, как открылась дверь его мастерской, которая всегда была заперта на ночь. Он появился словно прямо из воздуха.

— Дедушка, я... — начала она, но слова застряли в горле, запутались в языке.

Что она могла сказать? Дедушка, я вышла прогуляться и подышать свежим воздухом? Почему такая нарядная? А разве нужен девушке повод выглядеть нарядной? Разрешили ли ей родители? Конечно! Она ведь уже взрослая! Восемнадцать лет — это серьёзно.

Но всё это казалось глупыми отговорками, которым невозможно поверить. Особенно этому человеку, который знал её лучше, чем кто-либо.

Дедушка Колин смотрел на неё и не задавал вопросов. Он стоял, сонно моргая, словно вообще не соображал, где находится и что происходит.

— Дедушка? — неуверенно позвала его Фиалка.

И тут Колин широко зевнул, прикрывая рот ладонью, как старый человек, которого разбудили среди ночи. Он потянулся, крякнул, посмотрел на внучку мутным, сонным взглядом, а затем прошамкал, растягивая слова:

— Ох, что же это мне снится? Внучка в красивом платье гуляет под луной... Наверное, яблочного пирога перед сном переел. Эх, стар я стал, стар...

Он покачал головой, повернулся и, волоча посох по земле, побрёл обратно к своей мастерской. Спина его сгорбилась больше обычного, шаги стали тяжёлыми, неуверенными.

Фиалка, не веря своей удаче, прошептала ему в спину:

— Спокойной ночи, дедушка.

И со слезами, вдруг набежавшими на глаза побежала дальше.

Когда дедушка остался за спиной, ей послышалось:

— Лети, Фиалка.

Она обернулась на бегу, но деда уже не было — только тишина и рябиновые ветви, качающиеся на ветру.

Фиалка остановилась у самой границы рябиновой рощи.

Она никогда не пересекала её. Что уж там — она никогда не приближалась к ней настолько близко, чтобы аромат диких ягод, густой и терпкий, просто сшибал её с ног. Деревья стояли плотной стеной, ветви сплетались в непроходимую чащу, корни уходили глубоко в землю, будто держали что-то — или кого-то — взаперти.

Где-то там, за деревьями, на самом выезде из городка, её должен ждать Бобби.

Фиалка могла уйти левее и пройти вдоль дороги, высматривая его машину. Однако прошёл уже практически час от времени назначенной встречи, и она не хотела задерживаться ещё больше. К тому же, если Бобби уже уехал, она не хотела бы попасться на глаза кому-то другому. Соседям, которые потом наговорят на неё родителям. Одноклассникам, которые будут осмеивать её весь следующий учебный год. Незнакомцам, чьи намерения Фиалка не хотела предугадывать.