— Мать, — эхом отозвался он и, снова развернувшись, решительно шагнул в темноту, унося с собой единственный свет в этом мире, погрузившемся во тьму.

Площадь перед Светлейшим чертогом напоминала рой пчел в самом сердце цветка белладонны. Тысячи фэйри, тех, кто ещё вчера казался воплощением грации и величия, сейчас стояли, прижавшись друг к другу, как испуганные дети. Повсюду — обеспокоенные лица, потрёпанные наряды, у многих — даже со следами крови. Крови, которой не должно было быть на бессмертной коже. Кто-то прихрамывал, кто-то судорожно прижимал ладонь к виску, кто-то баюкал сломанную руку. Ни от кого не исходило мягкое сияние магического света. Ни один светлячок не заплясал над головами, чтобы разогнать мрак. И среди сотен, тысяч собравшихся — ни одного расправленного крыла.

И главное — то, что резало глаз сильнее любых ран — фэйри Благого двора стояли вперемешку с фэйри Неблагого. Тёмная кожа, что впитывает свет звёзд, почти соприкасалась со светлой, что сияет в лунных лучах. Почти. Между ними всё ещё оставался невидимый зазор — привычка, въевшаяся в кости за тысячелетия вражды, но сегодня никто не выказывал недовольства. На всех лицах читался один и тот же приговор — безумный страх, что заставляет даже бессмертных вспомнить, что они всего лишь пыль на ветру вечности.

Мы пришли одними из последних. Протискиваться сквозь это море тел не было ни сил, ни желания, поэтому мы вскарабкались на пустые бочки у самой дальней стены. Я уже открыл рот, чтобы приказать ничтожеству, навязанному «другу» расчистить мне дорогу, напомнить, кто я такой, но в этот самый миг тяжёлые двери на балконе распахнулись.

Площадь замерла. Не постепенно, не волнами — мгновенно, будто на тысячи фэйри разом наложили чары молчания.

На балкон, тяжело ступая, вышла фигура в тёмном балахоне. По толпе пробежал благоговейный шепоток, в котором, однако, сквозила острая тревога. Почему в час величайшей нужды к своим детям вышла не Мать-Прародительница, чей голос ласкает слух, как журчание первого ручья? Почему вышел только Её Оракул?

Фигура скинула капюшон. Многие охнули: Оракул не каждый день являет своё лицо, а я, как и каждый раз, задержал дыхание на миг, боясь, что он рассыпится в пыль. Иссохшее, сморщенное, похожее на кору древнего дуба лицо. Для фэйри это немыслимо: мы не стареем. Но Оракул… Он видел рождение мира. Видел, как умирали звёзды. Помнит самый первый вдох Сидхе.

Он поднял руки, и даже ветер замер, прижавшись к земле.

— Дети! — проговорил он, и даже я, находясь на окраине площади, услышал его.

Его голос проник в мою голову, разлился по венам, заморозил кровь. Я знал, что сейчас Оракула слышат все, даже те, кто ушёл в мир людей — развлекаться на их дурацкой войне, пить их боль и страх, как самое изысканное вино.

— Вы чувствуете это? — голос его стелился над площадью, как дым. — Тишину.

Я прислушался, влекомый его словами. И вдруг действительно услышал. Гул танцев, жизни, магии неотрывно сопровождал мою жизнь. Но сейчас мир будто застыл.

— Земля перестала петь. Вода замерла, иссохла. Воздух перестал дышать с нами в такт. Тишина звенит в ваших ушах. Она давит на виски. Это не просто тишина. Это пустота. Там, где билось сердце мироздания, теперь зияющая дыра. Там, где горел свет, остывают угли.

Он поднял руку — иссохшую, дрожащую.

— Мать мертва.

Площадь выдохнула. Один звук — тысяча разбитых сердец. До меня не сразу дошло сказанное, и я практически не осознавая себя, продолжал слушать, пока моё собственное сердце дало трещину, и из него потекла тягучая смола.

— Четыре года в мире людей длится их кровавая, бессмысленная война. Война, где железо, рождённое в недрах земли, пронзает такие же бренный тела. Война, где они рубят деревья, не слыша их крика, и сжигают поля, не чувствуя боли травы. Многие из вас приходили туда. Развлечься. Понаблюдать. Вы шептали советы полководцам. Вы помогали им выбирать, кого убить сегодня, а кого оставить на завтра. Вы плясали в госпиталях под стоны умирающих, пили их боль, как нектар, опьяняясь чужим страданием. А они называли это удачей. Судьбой. Божьим промыслом.

Фэйри рядом со мной облегчённо выдохнул и довольно ухмыльнулся, припоминая, видимо, сколько душ успел сгубить за эти четыре года. Я лишь краем уха слышал о той войне — мне было не до смертных, когда меня готовили к великому.

— Я не корю вас, дети мои. — Оракул склонил голову, и в этом жесте мне почудилась бесконечная усталость. — Такова наша природа: мы — тени, что питаются светом и тьмой людских сердец. Но равновесие, которое Она держала столько лет, сколько звёзд на небе, рухнуло. Чем больше сделок мы совершали с людьми, чем больше клятв давали и принимали, тем больше магии утекало сквозь пальцы. Мать из последних сил удерживала эти потоки, латая дыры собственным естеством.

Теперь по толпе пробежал уже не шепоток — волна ужаса. Я и сам похолодел. Кажется, мало кто понимал, насколько опасны для нас походы в мир людей. В обычные времена мы сторонились смертных, как чумы, бывали десятилетия, когда не совершалось ни одной сделки, но эта война… Она всё изменила. В поисках силы, в поисках хоть капли надежды переломить ход бойни, люди начали достукиваться до нас. Они открыли порталы. Звали. И мы пришли. Мы всегда приходим, когда нас зовут.

— Она ушла туда за вами. — Голос Оракула дрогнул — впервые за всю мою жизнь. — Туда, где люди играли в богов. Одна. Без армии. Без магии. Без защиты. Она пошла вернуть то, что мы потеряли. Вернуть равновесие. И люди…

Толпа затаила дыхание. Я слышал, как бьётся собственное сердце. Слишком часто. Слишком испуганно.

— Они забрали её. — Каждое слово падало в тишину, как камень в омут. — Её свет. Её силу. Её кровь. Её жизнь.

Несколько фэйри рухнули в обморок — или только сделали вид, чтобы хоть как-то выплеснуть тот ужас, что разрывал грудь. Я же стоял, вцепившись в край бочки так, что дерево жалобно заскрипело под пальцами. О чём говорил Оракул? Мать… Она умерла? Этого не может быть. Мать существовала всегда. Она была здесь задолго до того, как первый фэйри расправил крылья над холмами Сидхе. Она должна была пережить всех нас. Она не могла умереть. Не могла!

Рядом скрипнула вторая бочка — мой невольный спутник убежал прочь. Мне и самому хотелось, но я не мог заставить себя пошевелиться. Все лавры первых новостей достанутся ему, а не мне, но впервые мне было всё равно.

— Её свет остался в мире людей, он не смог вернуться к нам, к Её детям.

— Мы должны забрать его! — выкрикнул кто-то в толпе.

— Вернуть! — подхватили с другого конца площади.

— Вернуть! — заревела толпа. Тысячи глоток, слившихся в одном порыве. — Вернуть! Вернуть!

— Тихо.

Одно спокойное слово Оракула, но оно обрушилось на площадь камнепадом. Толпа умолкла, подавившись собственным криком.

— Люди спрятали её свет. — Оракул обвёл площадь тяжёлым взглядом. — Нарочно или невзначай — неважно. Я знаю одно: свет Её жив, но ни одному фэйри не достичь его. Не найти. И вместе со светом Матери мы потеряли то единственное, что сдерживало пошатнувшееся равновесие.

Он развёл руками, обводя разрушенный город.

— Разрушения, что вы видите вокруг — рухнувшие здания, трещины в земле и в самом воздухе, погибшие фэйри и покинувшая нас магия — всё это могла сдержать только Её сила. Но Её больше нет. Многие погибли сегодня. Многие погибнут завтра. И послезавтра. Пока магия не начнёт возвращаться. Короли и Королевы оставили нас. Они были сильнейшими, и всплеск их уходящей магии породил взрыв, что уничтожил Осенний бал.

Шёпот в толпе превратился в гул. Не все ещё знали, но теперь узнают, что мы остались не только без Матери, но и без правителей.

— Но не печальтесь. — Голос Оракула вдруг обрёл странную, пугающую мягкость. — Сила, что они забрали с собой, не умерла. Она спит. Она ждёт. Она растёт там, в темноте, за рябиновыми лесами, за железными реками. И однажды она проснётся. Магия начнёт возвращаться. Не сразу. Постепенно. Но она вернётся. И она не будет прежней. Магия теперь принадлежит людям — они украли её, спрятали в своих железных городах. Но однажды мы снова ощутим Мать. Вернём её свет в наш мир. И тогда магия изменится. И тогда случится то, чего желала Мать — мы изменимся. У нашего народа останется только один выбор. Принять эти перемены…