— Чертова семейка, — прошептал он. — Они даже убийцу могут довести до слез.

— Это не слезы, — тихо ответила я. — Это прощение. Он ждал его шесть лет.

Тая отстранилась — мягко, не резко. Посмотрела Дмитрию в глаза и сказала:

— Ты сделал плохие вещи, Дима. Очень плохие. И тебя будут судить за это. Но то, что ты сделал для Саши... За это я тебя прощаю. И Лев прощает. И Саша... Саша просил передать, что ты хорошо дерешься. Он хочет, чтобы ты вышел и научил его этому приему с ударом в висок. Но он понимает, что ты не выйдешь.

Дмитрий коротко, судорожно рассмеялся — смех, похожий на всхлип.

— Скажи ему, что я буду ждать. Может быть, когда-нибудь. Через много лет.

— Я скажу.

Она отпустила его, провела ладонью по его щеке — той самой, по которой текли слезы, — и направилась к двери. У порога обернулась.

— Знаешь, что я думаю, Дима?

— Что?

— Ты не плохой человек. Ты просто очень, очень одинокий. И ты выбрал не тот способ. Но теперь у тебя есть мы. Даже если ты будешь сидеть в тюрьме — ты знай: мы знаем о тебе. Мы тебя видим. Ты не тень. Ты — Дима. И этого достаточно.

Она вышла, тихо прикрыв за собой дверь. Дмитрий остался один — за металлическим столом, в наручниках, с мокрым от слез лицом. Но улыбка на его губах была уже не хищной, не насмешливой. Она была светлой. Почти счастливой.

В коридоре Тая остановилась, прислонилась к стене и закрыла глаза. Ее лицо было бледным, но спокойным.

— Спасибо, — сказала она нам. — Мне это было нужно.

— Ему — тоже, — ответила я.

— Я знаю. Поэтому и пришла.

Она оттолкнулась от стены, поправила волосы и направилась к выходу. У двери обернулась и добавила — буднично, как будто речь шла о погоде:

— Лев передает приглашение на ужин. В следующие выходные. Он говорит, что без вас было бы скучно. И Саша хочет показать офицеру Воронову новую модель «Звездного разрушителя». Там семь тысяч деталей.

— Семь тысяч? — Воронов поперхнулся воздухом. — Он же его будет собирать до совершеннолетия.

— Он говорит, что справится за месяц. — Тая чуть улыбнулась. — Вы его недооцениваете.

— Я его боюсь, — честно ответил Воронов. — Но на ужин приду. Если Лев обещает не травить крысиным ядом.

— Обещает. Но лимон, возможно, опять съедят.

Она ушла. Мы остались вдвоем в пустом коридоре, глядя ей вслед.

— Знаешь, Тань, — сказал Воронов после долгой паузы, — я видел много странных вещей за десять лет. Но чтобы жена подозреваемого обнимала убийцу и прощала его за спасение сына... такого я еще не видел.

— Я тоже, — призналась я. — Но знаешь что?

— Что?

— Кажется, я начинаю понимать, почему Лев ее так любит. Она не просто красивая. Она... настоящая. Она видит людей. Даже тех, кого все остальные считают монстрами.

— А Дмитрий — монстр?

Я задумалась.

— Он убийца. Он опасен. Он будет сидеть в тюрьме до конца жизни — или в психушке. Но монстр ли он? Монстры не плачут, когда их прощают. Монстры не ждут шесть лет, чтобы их увидели. Монстры не бросаются защищать чужого ребенка ценой собственной свободы. Он сложнее, чем мы думали. Он — сломанный человек, который искал любви и нашел ее не там.

— Как все мы, — тихо сказал Воронов.

Я повернулась к нему. Он смотрел на меня — и в его глазах было что-то, чего я не видела раньше. Или видела, но не решалась назвать.

— Может, хватит уже искать не там? — спросил он.

— Может, и хватит, — ответила я.

И мы пошли по коридору — напарники, которые десять лет боялись признаться друг другу в очевидном. Дело было закрыто. Убийца пойман. Тела грабителей найдены под березой в овраге. Допросы закончены. Впереди были суд, приговор и бесконечная бумажная работа.

Но где-то там, за горизонтом, маячил ужин в доме Полянских. С чаем. С крысиным ядом. И с мальчиком, который собирает «Звездный разрушитель» из семи тысяч деталей.

Надо будет купить лимон. На всякий случай.

Дело было закрыто. Дмитрий Салтычихин дал признательные показания по всем десяти эпизодам — два грабителя четырехлетней давности, чьи останки уже подняли из-под старой березы в овраге, и восемь проституток, убитых за последний год. Экспертиза подтвердила: почва на лопате совпадает с почвой из обеих ям, ДНК на брезенте принадлежит задержанному, записи с камер фиксируют его появления на границе видимости на протяжении четырех лет. Дело можно было передавать в суд.

Мы вышли из участка поздно вечером. Декабрьское небо на западе горело багровым и золотым — редкий для этого времени года закат, яркий, почти театральный. Морозный воздух пах снегом, которого все не было, и хвоей, которую ветер принес откуда-то из лесополосы за городом. На парковке было пусто — только наша старая «девятка» сиротливо стояла под фонарем, припорошенная инеем.

Воронов открыл передо мной пассажирскую дверь. Это было новое. Обычно он просто садился за руль и ждал, пока я сама заберусь внутрь. А тут — открыл. И даже придержал.

— Я отвезу тебя домой, Тань, — сказал он, и что-то в его голосе заставило меня насторожиться. Какая-то новая, непривычная интонация. Не циничная. Не усталая. Не насмешливая. Мягкая.

Я села, он закрыл дверь, обошел машину и устроился за рулем. Двигатель заурчал, печка задышала теплом, из динамиков тихо запел что-то блюзовое — он никогда не слушал блюз, всегда говорил, что это музыка для дантистов и разведенных бухгалтеров. А тут — блюз.

Мы выехали с парковки и покатили по пустым вечерним улицам. За окнами проплывали зажженные витрины, редкие прохожие, голые деревья в инее. Я смотрела на закат — он действительно был красивым, с такими оттенками красного и оранжевого, какие бывают только в декабре, когда солнце садится низко и долго цепляется за горизонт.

— Кстати, ты красивая, — сказал Воронов.

Я поперхнулась воздухом.

— Что?

Он не повернулся. Продолжал смотреть на дорогу — внимательно, сосредоточенно, как будто ничего не сказал. Только уголок губ чуть дернулся вверх.

— Говорю, закат сегодня красивый. А тебе что слышится?

Я открыла рот, закрыла, снова открыла. Он издевался. Определенно издевался. Но в его голосе не было обычной насмешки — той, с которой он десять лет прикрывал все, что могло быть похоже на чувства. В его голосе было что-то другое. Что-то теплое. Что-то, от чего мое сердце забилось быстрее, а ладони вдруг стали влажными, хотя в машине было не жарко.

— Мне слышится, что ты сказал, что я красивая, — произнесла я, стараясь говорить ровно. Получилось не очень.

— Правда? — он на секунду оторвал взгляд от дороги и посмотрел на меня. — Странно. Я такого не говорил. Тебе, наверное, послышалось. Бывает. У психиатров профессиональная деформация — везде слышат то, чего нет.

— Воронов.

— М?

— Ты сказал, что я красивая.

Он вздохнул. Машина мягко притормозила на светофоре. Красный свет залил салон тревожным багрянцем.

— Ну сказал, — признался он, глядя прямо перед собой. — И что? Это преступление? Мне вызвать полицию? Я сам полиция, если ты не заметила.

— Заметить-то заметила. Но ты десять лет этого не говорил.

— Десять лет ты была моим напарником.

— А теперь?

— А теперь ты все еще мой напарник. Но еще ты женщина, которая чуть не поседела, когда я поперся в лес один. Которая орала на меня в трубку, чтобы я уходил оттуда. Которая примчалась через весь город за сорок минут, хотя обычно ехать полтора часа. Которая сидела со мной в фургоне и смотрела на мониторы, пока я давился кофе. И которая... — Он замолчал, подбирая слова.

— И которая что?

— Которая десять лет смотрит на меня так, будто я не просто циничный опер с шрамом на роже.

Светофор переключился на зеленый. Он тронулся с места — плавно, не как обычно, с рывком и пробуксовкой, а аккуратно, почти нежно.

— И как я на тебя смотрю? — спросила я тихо.

— Как будто я тебе небезразличен. — Он снова посмотрел на меня — на этот раз дольше, чем позволяла дорожная безопасность. — И это взаимно, Тань. Уже давно. Просто я трус.