— Может, он представлялся кем-то из семьи, — Воронов пожал плечами, но голос его звучал неуверенно. — «Я Лев Полянский. Жена уехала, сын у бабушки. Не хочу светиться в доме — камеры. Давай в лесу посидим, у меня там беседка».

— Беседки нет.

— Они этого не знали.

— Или знали, — я задумалась. — Что, если они знали, куда идут? Что, если это был не просто вызов? Что, если убийца — кто-то, кого они уже знали раньше? Кому доверяли?

— Сутенер? — предположил Воронов.

— Или постоянный клиент. Или кто-то, кто работал с ними раньше. Кто-то обаятельный. Кто-то, кто умеет убеждать.

— Как Лев, — тихо сказал Воронов.

— Как Лев, — согласилась я.

Мы еще раз обошли поляну, сфотографировали все на телефон, отметили координаты. Воронов вызвал криминалистов — пусть еще раз проверят, может, найдут что-то, что пропустили в первый раз. Хотя я сомневалась. Убийца был аккуратен до маниакальности. Ни окурков, ни фантиков, ни следов костра, который мог бы привлечь внимание. Только старый пень и бревна, которые выглядели так, будто лежат здесь сто лет.

— Знаешь, что меня бесит? — сказала я, когда мы шли обратно к машине. — У нас есть место. У нас есть метод. У нас даже есть мотив — или три мотива на выбор. Но у нас нет ответа на главный вопрос.

— Кто, — кивнул Воронов.

— Кто. Человек, который знает анатомию. Который знает систему камер. Который знает, куда ведет тропинка и где слепая зона. Который наблюдает за домом и убивает, глядя на окна спальни. Кто он?

Воронов остановился у машины и посмотрел на меня долгим, тяжелым взглядом.

— Есть еще кое-что, — сказал он. — То, о чем я не хотел говорить, пока мы не увидим место своими глазами.

— Что?

— Тропинка. От дома до поляны. Она утоптанная. По ней ходят. И я не думаю, что это убийца.

— А кто?

— Саша, — сказал он. — Тропинка слишком узкая. Взрослый мужчина оставляет другие следы. А тут... я смотрел под ноги. Маленькие шаги. Детские.

Я похолодела.

— Ты хочешь сказать, что Саша Полянский знает об этом месте?

— Я хочу сказать, что он здесь играет. Регулярно. И либо он не знает, что здесь происходило... либо знает. И молчит.

Мы сели в машину. Воронов завел двигатель, но не трогался с места. Мы оба смотрели на лес — темный, молчаливый, хранящий свои секреты.

— Завтра, — сказала я. — Завтра я хочу поговорить с Сашей. Без родителей.

— Это законно?

— С психологом — да. Если родители не против.

— Лев будет против.

— Значит, будем говорить при нём.

Воронов хмыкнул и наконец выехал на дорогу.

— Знаешь, Абрикосова, иногда мне кажется, что самое страшное в этом деле — не трупы. Не маньяк. Не камеры. А этот ребенок, который слишком много знает и слишком спокоен.

Я ничего не ответила. Потому что думала точно так же.

Офис гудел, как улей. После нашей находки в лесу Воронов поднял на уши всех — криминалистов, кинологов, даже ботаника какого-то вызвали, чтобы изучил мхи на той поляне (вдруг они скажут что-то важное? я сомневалась, но возражать не стала). Я сидела за своим столом, разбирала расшифровки телефонных разговоров жертв, когда услышала, как Серёга чертыхнулся сквозь зубы и снял наушники.

— Тань. Иди сюда. Слушай.

Он выглядел странно. Хмурый, сосредоточенный, но при этом в глазах — что-то похожее на страх. Нет, не страх. Изумление, смешанное с неверием. Так выглядит человек, который только что увидел, как кошка открыла дверной замок лапой, и теперь пытается осознать, что мир сложнее, чем он думал.

Я подошла и встала у него за плечом. Он щелкнул кнопкой ноутбука, вытащил наушники из гнезда и включил динамики.

— Служба спасения слушает, — раздался женский голос. Спокойный, дежурный, с легкой усталостью — видимо, смена близилась к концу или только началась, что для диспетчера примерно одно и то же.

И следом — детский голос.

Звонкий. Четкий. Совершенно спокойный:

— Здравствуйте. Меня зовут Александр Полянский, мне шесть лет. Я нашел тело в лесу недалеко от дома. Я его почти не трогал, только откопал руку немного, но я не знал, что это мертвец, так что мои отпечатки на руке — случайность.

Диспетчер, судя по паузе, слегка опешила.

— Александр, ты уверен?

— Уверен, — ответил ребенок, и в его голосе прозвучала та самая горделивая нотка, которую я уже слышала при нашей первой встрече. — Это человеческая рука. Остальное тело под землей. Судя по трупному окоченению, она тут давно. Я никуда не уходил, стою рядом с рукой. Само тело под землей. Сюда можно дойти по тропинке от дома. Я вас встречу.

Воронов поставил запись на паузу и посмотрел на меня.

— Господи. Ему же шесть?

— Шесть, — я опустилась на стул рядом с ним. — Шесть лет.

— Таня, я в свои шесть лет палкой крапиву бил. Я про отпечатки на трупах даже не думал. Больше скажу — я о них даже не знал! — Он вскочил и начал ходить по офису, что всегда было признаком крайней степени взволнованности. — Это же... это... Как это называется по-вашему, по-психиатрически?

— Ты про что именно?

— Про это все! — он ткнул пальцем в ноутбук. — Ребенок нашел труп. Ребенок. Шестилетний. Он не плакал. Не кричал. Не убежал к маме. Он позвонил в службу спасения и выдал профессиональную сводку! «Трупное окоченение». «Мои отпечатки — случайность». «Я вас встречу». Это разве нормально?

— Нет, — признала я. — Это не нормально. Но и не обязательно патология.

— А что же это?

Я вздохнула и попыталась собрать мысли, разбегающиеся, как тараканы при включенном свете.

— Вариантов несколько. Первый — защитная реакция психики. Ребенок столкнулся с травмирующим событием, и его мозг временно переключился в режим «рационального анализа», чтобы не сойти с ума от ужаса. Это называется диссоциация. Он как бы смотрит на ситуацию со стороны, как на кино или на задачку из учебника.

— В шесть лет — диссоциация?

— Детская психика гибче взрослой. Она может выдавать очень странные реакции на стресс. Но...

— Но? — Воронов остановился и посмотрел на меня.

— Но текст не выглядит как заученный. Ты это заметил? Он говорит своими словами. Он использует термин «трупное окоченение» — и использует правильно. Он понимает, что отпечатки на теле — это улика. Он предлагает встретить полицию. Это не просто защитная реакция. Это... компетентность.

— Компетентность шестилетнего ребенка в вопросах криминалистики, — Воронов покачал головой. — У меня в участке есть стажеры, которые звонят хуже.

— И это возвращает нас к тому, что я думала с первого дня, — сказала я. — Саша Полянский — необычный ребенок. Очень необычный. Возможно, с высоким интеллектом. Возможно, с расстройством аутистического спектра в легкой форме — это объяснило бы его эмоциональную холодность и гиперфиксацию на деталях. А возможно...

— Социопатия? — Воронов произнес это слово тихо, почти шепотом. — Ты говорила — социопат не равно серийный убийца. Но...

— Но социопатия — это расстройство личности, которое характеризуется отсутствием эмпатии, неспособностью к эмоциональной привязанности и манипулятивным поведением. В шесть лет такой диагноз не ставят. Это возраст, когда личность только формируется. Но... некоторые черты можно заметить.

— От отца к сыну? — спросил Воронов. — Ты сама говорила: почти каждый серийный убийца — социопат. И если Лев...

— Лев — не серийный убийца, — перебила я, но мой голос прозвучал менее уверенно, чем мне хотелось. — У него алиби.

— Знаю. Но ты посмотри на эту семью. Отец — хищник с черным юмором, который спокойно примеряет на себя роль убийцы. Мать — женщина, которая запирает себя в золотой клетке с тридцатью пятью камерами и пишет сказки про розы-обманщицы. Сын — шестилетний гений криминалистики, который находит труп и выдает сводку круче, чем иной опер. Это нормальная семейка, Тань?