Потому что не прийти он не может.

Дом Полянских встретил нас необычной для этого места суетой. Еще с крыльца я услышала звонкий детский голос, доносящийся из гостиной, и чем ближе мы подходили к входной двери, тем отчетливее становились слова.

—...а если он схватит меня, я могу сделать захват? Папа показывал! Надо нажать вот сюда, — пауза, видимо, Саша демонстрировал на ком-то прием, — и противник обмякнет. Как те трупы! Только я не буду убивать, честно. Я просто обезврежу.

Мы с Вороновым переглянулись. Серёга вздохнул и нажал на звонок. Дверь открыла Тая — все в том же салатовом свитере, но сегодня подпоясанном каким-то немыслимым кожаным ремнем с серебряной пряжкой в виде волчьей головы. Волосы были собраны в высокий хвост, и от этого ее кукольное лицо казалось старше, серьезнее. Она была похожа на хрупкого генерала перед битвой.

— Заходите, — сказала она тихо, но в голосе звенело что-то, чего я раньше не слышала. Азарт? Нет. Готовность. Та самая сталь, которая прорезалась в ней каждый раз, когда речь заходила о семье. — Саша вас ждет.

В гостиной царил организованный хаос. Диван был сдвинут к стене, журнальный столик перевернут на бок — видимо, изображал баррикаду. Лев стоял у камина, скрестив руки на груди, и с выражением мрачного удовлетворения наблюдал за сыном. А Саша...

Саша Полянский, шести лет от роду, стоял посреди комнаты в импровизированной экипировке: на голове — велосипедный шлем, на коленях и локтях — щитки для роликов, в руках — игрушечный джедайский меч, который он, завидев нас, тут же активировал. Меч загудел и засветился синим.

— Офицер Воронов! Доктор Абрикосова! — он бросился к нам с такой скоростью, что я едва не отшатнулась. — Я готов! Я придумал план! Я буду кричать «Помогите!», а потом, когда грабители отвернутся, я...

— Стоп, Саша, — Воронов выставил руку вперед, останавливая поток. — Давай по порядку. Мы еще даже не утвердили сценарий. Во-первых, никаких джедайских мечей.

— Но это реквизит! — возмутился мальчик. — Для достоверности!

— Для достоверности ты должен быть безоружным ребенком, который испугался, — строго сказал Воронов. — Грабители вломились в дом, ты один, ты беззащитен. У тебя нет оружия. Ты кричишь и зовешь на помощь. Точка.

Саша нахмурился. Было видно, что роль беззащитной жертвы ему категорически не нравится. Он выключил меч и бросил его на диван с таким видом, будто прощался с лучшим другом.

— Ладно, — сказал он наконец. — Но у меня есть вопросы.

— Задавай, — вздохнула я, чувствуя, как где-то в висках начинает пульсировать головная боль.

— А можно будет пнуть грабителей?

— Нет.

— А кусаться?

— Саша!

— А если очень надо?

— Нельзя. Ты — испуганный ребенок, а не кунг-фу панда.

Саша задумался на секунду, а потом выдал с совершенно серьезным лицом:

— А драться? Папа говорит, что Полянские не сдаются без боя. Если я не дам сдачи, это будет нелогично. Убийца знает меня. Он знает, что я умный. Если я буду просто сидеть и плакать, он заподозрит подвох.

Я открыла рот, чтобы возразить, и закрыла. Потому что он был прав. Чертовски прав для шестилетки.

— Хорошо, — вмешался Воронов. — Ты можешь попытаться ударить грабителя. Один раз. И тут же получить отпор. После этого ты кричишь и зовешь на помощь. Договорились?

— Договорились! — Саша просиял. — Один удар! Я могу сломать ему нос! Папа учил!

— Ломать нос не надо, — торопливо добавила я. — Наши оперативники — живые люди. Просто сделай вид, что пытаешься ударить, и промахнись.

— Промахнись? — Саша посмотрел на меня с таким искренним недоумением, что я чуть не рассмеялась. — Я не умею промахиваться. Папа говорит, что если бить — то наверняка.

— Саша, — Лев наконец подал голос от камина, — это спецоперация. Не тренировка. Твоя задача — не победить грабителей. Твоя задача — заманить убийцу. Это разные вещи.

— Ладно, — мальчик вздохнул с видом человека, которого только что лишили главного удовольствия в жизни. — Я буду кричать. Очень громко. И махать руками. И плакать. Я умею плакать понарошку. Хотите, покажу?

— Не надо.

— Ну пожалуйста! Я тренировался! Я даже слезу могу выдавить! Вот, смотрите!

Он зажмурился, напрягся, покраснел — и действительно, на его правом глазу выступила одинокая, но совершенно убедительная слеза.

— Господи, — прошептал Воронов. — Ребенок-актер. Ребенок-криминалист. Ребенок-социопат. Что дальше? Ребенок-президент?

— Я подумаю над этим, когда вырасту, — серьезно ответил Саша, вытирая слезу. — А пока у меня еще один вопрос.

— Какой? — я уже морально приготовилась к чему угодно.

— А материться можно?

В гостиной повисла абсолютная тишина. Лев хмыкнул и отвернулся к камину, делая вид, что рассматривает часы на каминной полке. Тая прижала ладошку к губам, пытаясь скрыть улыбку. Воронов медленно, очень медленно повернулся ко мне.

— Абрикосова, — сказал он ледяным тоном, — ты психиатр. Объясни ребенку, почему материться нельзя.

— Саша, — я присела на корточки, чтобы быть с ним на одном уровне, — на записи с камер будет звук. Когда мы поймаем убийцу и дело дойдет до суда, эту запись будут просматривать прокурор, адвокат и присяжные. Ты правда хочешь, чтобы в материалах дела было записано, как ты кроешь преступника трехэтажным матом?

Глаза Саши загорелись:

— А это будет в материалах дела? Навсегда?

— Навсегда, — кивнула я, не чувствуя подвоха.

— Тогда я точно хочу! — Он подпрыгнул на месте. — Это будет историческое дело! «Ребенок-свидетель использовал ненормативную лексику при задержании особо опасного преступника»! Представляете? Меня будут цитировать в учебниках криминалистики!

Воронов за моей спиной издал сдавленный звук — не то стон, не то смех.

— Нет, — отрезала я. — Никакого мата. Кричи «Помогите!», «Мама!», «Папа!», «Полиция!». Можно добавить «Не трогайте меня!» и «Я вас боюсь!». Этого достаточно.

— Скучно, — констатировал Саша. — Но ладно. Я согласен. Ради дела.

Он вздохнул и посмотрел на нас с выражением человека, который только что согласился играть Гамлета без монолога «Быть или не быть». Потом вдруг встрепенулся:

— А можно я еще добавлю «Отпустите мою маму!»? Это драматично. Убийца точно клюнет.

— Можно, — сдался Воронов. — Даже нужно. Это хорошая идея.

— Отлично! — Саша хлопнул в ладоши. — Тогда давайте репетировать! Мам, ты где? Нам надо проработать сцену!

Тая, все это время стоявшая в дверях гостиной, улыбнулась — тепло, но с той самой сталью, которую я уже научилась распознавать.

— Я здесь, Саша. Давай.

— Так, — мальчик оглядел комнату, — диван — это баррикада. Я за ним. Ты — передо мной, заслоняешь. Грабители входят оттуда. — Он ткнул пальцем в сторону прихожей. — Я начинаю кричать: «Мама! Кто это?! Помогите!» Ты кричишь: «Не трогайте моего сына!» Потом один грабитель хватает тебя, а второй идет ко мне. Я пытаюсь его ударить, промахиваюсь, он меня отбрасывает. Я падаю и кричу: «Отпустите мою маму!» Потом...

— Стоп, — Воронов поднял руку. — Сценарий утверждаю. Но грабители никого не хватают. Они просто входят, создают угрозу, идут к тебе. Ты кричишь. Тая кричит. Этого достаточно. Никакого физического контакта. Мы не хотим, чтобы убийца увидел, что грабители слишком аккуратны. Он должен быть в ярости.

— Понял, — кивнул Саша. — Кричим, но не трогаем. Согласен. Это даже лучше — больше драматизма. Голос — главное оружие.

— Именно, — подтвердила я, мысленно поражаясь тому, как легко этот ребенок переключается между ролями: от будущего криминалиста до шекспировского актера и обратно.

Лев отошел от камина и встал рядом с женой.

— Я уеду в шесть вечера, — сказал он. — Демонстративно. Соседи должны видеть. Я поеду в город, в ресторан, ужинать в одиночестве. У меня забронирован столик. Камеры ресторана подтвердят мое алиби. Если убийца следит за домом — а он следит, — он увидит, что я уехал, и что семья осталась без защиты.