Тая подала мне руку. Ее пальцы были холодными, тонкими, изящными, с аккуратным маникюром. Рукопожатие — легкое, почти отсутствующее, но не слабое. Так здороваются люди, которые не привыкли к физическому контакту, но знают правила этикета.

— Очень приятно, — прошептала она. — Вы простите меня за вид. Я не ждала гостей. Я работала.

— Книжка? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал дружелюбно. — Саша сказал, вы пишете книгу.

— Да, — она улыбнулась, и улыбка у нее была как у ребенка — открытая, доверчивая. — Фэнтези. Про девочку, которая может разговаривать с розами. Но розы, они... они не то, чем кажутся. Они врут ей. Они заманивают ее в сад, из которого нет выхода.

Воронов наконец отмер.

— Звучит как триллер, — сказал он и тут же добавил, пытаясь вернуть себе привычный циничный тон: — Или как протокол допроса.

Тая перевела на него свои голубые глаза, и я увидела, как Серёга снова поплыл. Черт, да он краснел. Сергей Воронов, который мог спокойно обедать над фотографиями расчлененки, краснел перед миниатюрной женщиной в тапочках-монстрах.

— Вы находите допросы похожими на сказки, следователь? — спросила она без тени насмешки, искренне интересуясь.

— Иногда, — он откашлялся, — когда слушаю признания. Особенно чистосердечные. Там такие сказочники попадаются, что братья Гримм отдыхают.

Лев Полянский, все это время стоявший молча, вдруг рассмеялся. Коротко, резко, по-звериному.

— Мне нравится ваш черный юмор, Воронов. Это редкость. Обычно ко мне присылают деревянных истуканов, которые зачитывают права по бумажке и потеют. А вы... — он сделал паузу, — вы, пожалуй, даже можете оказаться интересным противником.

— Я вам не противник, гражданин Полянский, — спокойно ответил Серёга, хотя я видела, как напряглись его плечи. — Я следователь. А вот вы мне, возможно, подозреваемый.

— Я вам — никто, — отрезал Лев, и его голос внезапно стал жестким, как сталь. — У вас нет доказательств. У вас есть трупы и фантазии. Я не убивал этих женщин. Я их даже не знал. Но если вы хотите провести здесь весь день, пытаясь найти то, чего нет, — милости прошу. Чай, кофе, крысиный яд. Выбирайте.

— Яд, — повторил Воронов, глядя ему прямо в глаза. — Две порции. Мне и моей коллеге.

Тая тихо ахнула и прижала ладошку ко рту.

— Лев, пожалуйста, — прошептала она, — не пугай их. Это невежливо.

Лев повернулся к ней, и его лицо мгновенно изменилось. Жесткость ушла, сменившись чем-то, что я сначала приняла за нежность. Но, приглядевшись, поняла — это не нежность. Это обожание. Собственническое, голодное, почти пугающее в своей интенсивности.

— Прости, радость моя, — сказал он ей, и голос его стал ниже, мягче, обволакивающим. — Я просто играю с гостями. Ты же знаешь, как я люблю игры.

— Я знаю, — она улыбнулась ему, и в этой улыбке было столько любви, что у меня защемило сердце.

Саша, все это время стоявший в дверях кухни, вдруг громко сказал:

— Пап, можно я покажу офицеру Воронову свой корабль? Я уже собрал гипердрайв!

— Покажи, — кивнул Лев, не отрывая взгляда от жены. — А мы с... Татьяной, кажется?.. поговорим наедине.

Я напряглась. Воронов бросил на меня быстрый взгляд — «ты как?». Я едва заметно кивнула.

— С удовольствием, — сказала я, открывая блокнот. — У меня к вам много вопросов, Лев.

— А у меня к вам — ни одного, — он улыбнулся, и улыбка эта напомнила мне оскал. — Но я с радостью выслушаю ваши. Обожаю, когда меня пытаются анализировать.

Воронов ушел с Сашей в гостиную. Я слышала, как мальчик звонко, взахлеб рассказывает про гипердрайв и про то, что оригинальная модель «Тысячелетнего сокола» была конструктивно недоработана, а он, Саша, внес три инженерных улучшения. В шесть лет. Господи, да я в шесть лет лепила куличики в песочнице и верила, что единороги живут в холодильнике.

Тая тихо исчезла — кажется, ушла обратно в свою творческую нору, к розам-обманщицам и садам без выхода. Я осталась на кухне один на один с Львом Полянским. Он стоял, опершись бедром о кухонный островок, скрестив руки на груди, и смотрел на меня сверху вниз. В его позе не было агрессии, но было что-то хуже — абсолютная, непоколебимая уверенность в себе. Так смотрят шахматисты на доску за три хода до мата. Так смотрит хищник на добычу, которая еще не поняла, что она добыча.

Я села на барный стул, положила блокнот на столешницу, достала ручку. Жесты уверенные, спокойные. Никакой суеты. Я не добыча. Я — психиатр. И если этот красавец думает, что сможет меня запугать или очаровать, — он глубоко ошибается.

— Ваш сын часто один гуляет по лесу? — начала я, не поднимая глаз от блокнота. Первый удар должен быть неожиданным. Проверка реакции.

Лев чуть повел плечом. Он даже не моргнул.

— Он самостоятельный. Вокруг безопасно, далеко он не уходит. А ограничивать — значит воспитывать тепличное растение, а не пацана.

Я подняла на него глаза. Спокойный. Слишком спокойный. Я понимала, что это его броня, его щит, его способ выводить из равновесия, но все равно — семь трупов за забором, а он рассуждает о воспитании сына с таким видом, будто обсуждает выбор школы.

— Безопасно? — я позволила себе чуть приподнять бровь. — С семью трупами?

Вот тут он дернулся. Едва заметно. Уголок губ пошел вниз на долю секунды, глаза сузились. Не страх. Раздражение. Как у человека, которому задали глупый вопрос, а он вынужден на него отвечать, потому что правила приличия пока еще действуют.

— Никто не знал, что они там есть, — сказал он медленно, как ребенку, который не понимает очевидного. — Если бы убивал я, то я бы уж точно не оставлял трупы у дома, где гуляет мой сын и может их найти. Унес бы дальше в лес, в чащу. Тут сотни тысяч гектаров, никто бы не нашел.

Он говорил четко, размеренно, расставляя логические акценты с точностью юриста или, черт возьми, самого серийного убийцы, который продумал линию защиты.

— И где, по-вашему, я их мог убивать? — продолжал он, и в его голосе зазвучала легкая, почти ленивая насмешка. — Дома, где сын и жена? В машине? Ваши коллеги, — он кивнул в сторону гостиной, где Воронов разбирался в тонкостях космического кораблестроения, — не нашли никаких следов. Ни единого волоска, ни единой ворсинки, ни капли крови. А убить, не оставив улик, невозможно.

Он сделал паузу, давая мне переварить сказанное.

— Улавливаете логику, доктор?

Я уловила. Но я уловила и другое. Его язык. Его интонации. Его манера строить фразы. Он не оправдывался. Он не кричал: «Я невиновен, поверьте мне!». Он не плакал. Не возмущался самим фактом обвинения. Он спокойно, расчетливо примерял на себя роль убийцы и объяснял, почему эта роль ему не подходит. Так делают либо абсолютно невиновные люди с аналитическим складом ума, либо глубоко виновные психопаты, которые получают удовольствие от игры с преследователем.

Я отложила ручку и посмотрела ему прямо в глаза.

— Вижу логику. А еще я вижу человека, у которого нашли на заднем дворе семь трупов, и вместо паники он спокойно примеряет на себя роль убийцы и рассказывает, как бы он поступил, будь это так. Нетипичная реакция, согласитесь.

Он улыбнулся. Но улыбка не коснулась глаз. Глаза оставались холодными, изучающими. Он смотрел на меня так, будто я была новым, незнакомым видом насекомого, которое он еще не классифицировал.

— А что я должен, по-вашему, делать? — спросил он, и в голосе зазвучала сталь. — Бегать и истерить, как припадочная мамзель? У меня сын и жена. Я не имею права на панику. Я знаю, что я невиновен, и я собираюсь это доказать. А для этого, доктор, мне нужен холодный рассудок, а не сопли и крики о несправедливости.

Он наклонился чуть вперед, сокращая дистанцию. Я почувствовала запах — не парфюм, что-то естественное, терпкое, как нагретая на солнце древесина. И еще что-то, что я не могла идентифицировать. Запах силы? Запах опасности?